– Я уже потерял надежду, – сказал он ей.

На ее лбу и бровях были капельки влаги. – «Это, наверное, от тумана», – подумал он.

– Я обещала прийти, – тихо сказала она.

– Вчера.

– Вчера? – произнесла она и, засмеявшись, вытащила из-под одежды бутыль. – Ты любишь вино? Я достала немного. Мне пришлось далеко идти за ним… вчера.

Это было молодое вино, от которого обычно лишь щиплет язык. На бутыли не было этикетки, и он предположил, что это какое-то местное вино, не известное на его родине. Они выпили его все. В основном пил он – она только подливала ему. А когда бутыль опустела, вышли на воздух и долго любили друг друга на холодной, сырой земле, пока не погрузились в сладкую дремоту. Она разбудила его после полуночи и отвела в хижину, где они провели остаток ночи, тесно прижавшись друг к другу. А утром она ни разу не порывалась уйти. Они пошли к пруду, чтобы искупаться, и снова долго лежали в обнимку на бирюзовом мху. Потом она повела его к огромному дереву с красной корой, где он увидел ее в первый раз, и показала плод желтого цвета, длиной в три-четыре ярда, который упал с одной из гигантских ветвей. Нисмайл глядел на него с подозрением. Он лежал расколотый надвое, обнажив свою алую мякоть с огромными, блестящими черными семенами.

– Это двикка, – сказала она. – Мы можем запьянеть от него.

Она сняла с себя одежду и завернула в нее несколько больших кусков плода – они отнесли их в хижину и ели все утро. Они пели и смеялись до самого обеда, а потом зажарили несколько рыбин, пойманных в маленькой запруде, сооруженной на реке Нисмайлом. Позже, когда они лежали рядышком, наблюдая, как над лесом опускается ночь, она задавала ему самые разные вопросы о его прошлой жизни, живописи, детстве, путешествиях. Ее интересовало все: и те города, где он побывал, и королевский двор, и замок с бесчисленным количеством комнат. Вопросы лились потоком, и он едва успевал на них отвечать. Воистину, ее любопытство было беспредельно.

– Что мы будем делать завтра? – наконец спросила она.

Так они стали любовниками. Первые несколько дней они почти ничего не делали – только ели, купались, занимались любовью и поглощали опьяняющий плод. Он уже не боялся, что она исчезнет так же неожиданно, как появилась в его жизни. Постепенно она перестала задавать ему вопросы, а он, со своей стороны, решил пока ни о чем ее не спрашивать, предпочитая оставить все как есть.

А между тем он не мог отделаться от навязчивой мысли об истинной ее сущности. Скользя руками по ее гладкой коже, он содрогался от ужаса, думая о том, что за этой красотой скрываются уродливые формы метаморфа. Он пытался избавиться от своих страшных подозрений, но тщетно. В этой части континента не было человеческих поселений, а мысль о том, что девушка добровольно решилась на одинокую жизнь здесь, не укладывалась в его голове. Скорее всего, она – один из таинственных метаморфов, которые, точно призраки, бродят по этим влажным лесам. Ночью, при слабом свете звезд он иногда подолгу смотрел на нее спящую, со страхом ожидая, что она вот-вот начнет терять человеческий облик, однако никаких перемен не замечал и тем не менее продолжал ее подозревать.

И все же вряд ли у метаморфов заложено стремление искать общения с людьми, а тем более демонстрировать свою доброжелательность к ним. Ведь именно люди отняли у них Маджипур – огромный мир, в котором они жили испокон веков. Люди пришли сюда много тысяч лет назад. Метаморфы переживали упадок, и их некогда неприступные каменные города превратились в руины. Именно люди разорили их окончательно, отняли самые плодородные земли, подавили последнее восстание (это было время правления короля Стиамота) и изгнали в дикие леса Зимрола, чтобы навсегда вычеркнуть их из памяти. Для большинства людей Маджипура метаморфы были всего лишь призраками далекого прошлого. Почему же тогда один из них проявил к нему такой интерес, предложил эту искусно разыгранную любовную страсть, скрасив тем самым его одиночество? Иногда, испытывая нечто близкое к безумию, он представлял, как Сариза сбрасывает в темноте свою прекрасную маску и поднимается над ним, спящим, намереваясь вонзить ему в горло острый кинжал. Он понимал, что все это глупые фантазии. Если бы метаморфы задумали его убить, они могли бы это сделать, не прибегая к подобного рода спектаклям.

Одним словом, предположение о том, что она – метаморф, так же абсурдно, как и обратное.

Чтобы отделаться от этих мыслей, он решил заняться живописью. И вот в один из необыкновенно ясных, солнечных дней он отправился вместе с Саризой к тому самому камню, прихватив с собой все необходимое для работы. Она с восхищением наблюдала за его приготовлениями.

– Ты что, на самом деле рисуешь мысленно? – спросила она.

– Да. Я мысленно сосредоточиваюсь на натуре, трансформирую ее в своей душе, а потом… ну, ты сама все увидишь.

– А это ничего, что я буду смотреть? Не испорчу твою картину?

– Конечно, нет.

– А если в твой творческий процесс вмешается еще одна душа?

– Это невозможно. Полотна воспринимают только мои мысли.

Он прищурился, подбирая масштаб для своей будущей картины, отступил на несколько футов в одну сторону, а потом в другую. У него пересохло в горле и дрожали руки. Столько лет минуло с тех пор, как он последний раз стоял вот так же перед холстом! Не утратил ли он за это время свой дар?

Сохранил ли технику? Он взглянул на холст и мысленно коснулся его. Потом снова бросил взгляд на натуру: пейзаж был великолепен – яркие, сочные краски, прекрасная композиция, включающая в себя массивную каменную глыбу, поросшую причудливыми красными ростками с желтыми верхушками, и все это на фоне залитого ярким солнечным светом леса. Да, это именно то, что нужно.

Эта картина должна передать красоту непроходимых джунглей, всю таинственность и непостижимость мира метаморфов и оборотней.

Он закрыл глаза и, войдя в состояние транса, выплеснул на полотно свои мысли и чувства.

Сариза удивленно вскрикнула.

Нисмайл почувствовал, как все его тело покрылось испариной, и покачнулся, стараясь восстановить дыхание. А затем, окончательно придя в себя, взглянул на стоящий перед ним холст.

– Прекрасно, – прошептала Сариза.

Он содрогнулся от увиденного. Эти скачущие линии, мрачные, расплывчатее краски, тяжелое, мрачное небо, нависшее над горизонтом, – все это не имело ничего общего с тем пейзажем, истинный смысл которого он пытался постигнуть минуту назад. И что самое ужасное – это не имело ничего общего с его, Териона Нисмайла, творчеством. Грязная мазня, искажающая действительность, которая появилась на холсте помимо его воли и желания.

– Тебе не нравится? – спросила она.

– Это совсем не то, что я чувствовал.

– Зато как это было здорово – на холсте вдруг появляется картина! Да еще такая замечательная!

– Ты считаешь, что она замечательная?

– Конечно! А разве ты так не считаешь?

Он удивлением взглянул на нее. Замечательная? Она либо льстит ему, либо совсем ничего не понимает в живописи. Но ведь это ужасная картина мрачные краски, чуждый ему стиль. Нет, это не его работа.

– Я вижу, тебе не нравится, – сказала она.

– Я не писал почти четыре года. Наверное, поторопился. Нужно попробовать еще раз.

– Это я все испортила, – сказала Сариза.

– Ты? Не говори глупостей.

– В твою работу вмешались мои мысли, мое видение этого пейзажа.

– Я же говорил тебе, что полотна воспринимают только мои мысли. Даже если бы меня окружали тысячи людей, никто не смог бы помешать мне.

– Но, возможно, я каким-то образом отвлекла тебя и нарушила ход твоих мыслей.

– Чепуха.

– Я пойду прогуляюсь, а ты попробуй еще раз.

– Нет, Сариза. Все нормально. Чем дольше я смотрю на нее, тем больше она мне нравится. Пошли домой – искупаемся, поедим двикку и будем любить друг друга. Хорошо?

Он снял холст с рамы и свернул его. И тут ему показалось, что в словах Саризы есть какой-то смысл. Несомненно, в его картину вошло нечто странное. Что если действительно она испортила ее? Может быть, на его душу как-то повлияла скрытая сущность метаморфа, внесла в его мысли какой-то чуждый оттенок?

Они молча шли вдоль берега реки, а когда добрались до поляны, где он собирал клубни и где впервые увидел метаморфа, его терпение лопнуло.

– Сариза, я хочу спросить тебя кое о чем, – вырвалось у него.

– О чем?

Он больше не мог себя сдерживать.

– Ты не человек, правда? Скажи мне, ты – метаморф?

Она взглянула на него широко раскрытыми глазами и покраснела.

– Ты серьезно?

Он кивнул.

– Я – метаморф? – Она засмеялась, но не совсем естественно. – Что за безумная идея?!

– Отвечай мне, Сариза. Смотри мне в глаза и отвечай.

– Это глупо, Терион.

– Пожалуйста, отвечай мне.

– Ты хочешь, чтобы я доказала тебе, что я – человек? Но как я могу это сделать?

– Я хочу, чтобы ты сказала мне, кто ты, человек или нечто другое.

– Я – человек, – произнесла она.

– И я могу в это верить?

– Не знаю. Ты спросил – я ответила. – В ее глазах вспыхнул лукавый огонек. – Разве я не похожа на человека? Неужели ты думаешь, будто я притворяюсь?

– Не знаю…

– Почему ты думаешь, что я – метаморф?

– Потому что в этих джунглях живут только метаморфы, – ответил он. – Разве не логично? Хотя… – он запнулся. – Ну хорошо. Ты ответила и ладно.

Вообще-то это был глупый вопрос. Давай оставим эту тему. Хорошо?

– Странный ты какой-то! Ты, наверное, сердишься. Думаешь, это я испортила твою картину.

– Я так не думаю.

– Ты не умеешь врать, Терион.

– Хорошо. Я тебе скажу. Что-то испортило мою картину, но что именно, я не знаю. Знаю только: я хотел написать совсем не это.

– Попробуй еще раз.

– Попробую. Давай я напишу тебя, Сариза.

– Я говорила тебе, что не хочу.

– Но это нужно мне. Я хочу разобраться в собственной душе. И мне удастся это сделать, если только…

– Напиши двикку, Терион. Напиши свою хижину.

– Но почему ты не хочешь мне позировать?

– Не хочу и все.

– Это не ответ. Ну что в этом такого?

– Прошу тебя, Терион.

– Ты боишься, что я увижу тебя на полотне в том виде, в каком ты не хочешь, чтобы я тебя видел? Да? Ты боишься, что, написав тебя, я получу другой ответ на свой вопрос?

– Прошу тебя…

– Я хочу написать тебя.

– Нет.

– Объясни, почему.

– Не могу.

– И все равно я это сделаю! – Он достал холст. – Здесь, на этой поляне, прямо сейчас… Встань у самого берега. На одно мгновение.

– Нет, Терион.

– Если ты любишь меня, Сариза, ты позволишь мне написать тебя.

Это был грубый шантаж. Он это понимал, и ему стало стыдно за свое поведение. Он увидел, что она рассердилась, в ее глазах появилась какая-то жесткость, чего он раньше никогда не замечал. Они стояли, молча глядя друг другу в глаза. Затем она холодно сказала:

– Хорошо. Но только не здесь, Терион. В твоей хижине. Пиши меня там, если хочешь.

Всю дорогу они не разговаривали. Ему захотелось забыть обо всем. Ему казалось, он совершил какое-то насилие, и был готов отказаться от всего.

Но назад пути нет – не вернуть ту гармонию их отношений до тех пор, пока он не получит ответ на свой вопрос.

Он начал устанавливать холст, чувствуя на душе тревогу.

– Где мне встать? – спросила она.

– Где хочешь. У реки или у хижины.

Ссутулившись, она побрела к хижине. Он кивнул и через силу завершил последние приготовления. Сариза, не отрываясь, смотрела на него. В ее глазах блестели слезы.

– Я люблю тебя! – неожиданно выкрикнул он и вошел в состояние транса.

Последнее, что он видел перед тем, как закрыть глаза, была Сариза, которая вдруг выпрямилась, расправила плечи, ее глаза сверкнули, на лице появилась улыбка.

Когда он открыл глаза, картина была готова, а Сариза по-прежнему стояла у двери хижины и робко смотрела на него.

– Ну, как? – спросила она.