Под сурдинку Турсынхан сдала в субаренду половину площади странной фирме "Разноимпорт", тут она закучерявилась, перестала "стрелять" сигареты и деньги, стала появляться на работе поддатой и обставила свою половину столами, стульями, всевозможной оргтехникой, телефонами "Панасоник" на каждый стол, телевизорами и прочей дорогостоящей аппаратурой, включая компьютеры. На одном из них наборщица Надя "набивала" тексты будущего первого номера. Именно наборщице Туся и начала платить раньше всех, но зато потом задержка зарплаты вынудила Надю и уйти раньше всех. Счастливая, она на два месяца раньше нас скинула "татаро-монгольское иго" хитроумной президенши благотворительного (в первую очередь для самой себя и близких) фонда. Надо заметить, что слово "президент" после нового печального опыта службы в редакции "Третьего Рима" стало у меня ещё прочнее ассоциироваться со словом "пиздец" и с понятием "главарь мафии".

В конце ноября мы получили наконец свой аванс в размере месячного оговоренного оклада, а я ещё и деньги, данные Тусе взаймы. Как потом оказалось, это были первые и последние полученные нами за работу деньги. Президент благотворительного фонда, подруга мэра и вице-мэра, просто крала безнаказанно все, что плохо лежит. Какое время, такие и герои! Она и журнал-то придумала лишь для того, чтобы получать деньги за косвенную рекламу предприятий и фирм, складывать её десятками тысяч долларов в свой безразмерный карман и каждый раз оправдывать задержку выхода первого номера журнала уходом очередных "плохих" журналистов, которые её бесконечно обманывают и ничего не делают за "бешеную" зарплату.

Я уволился в конце февраля, высказав наконец косоглазой проходимке все, что я о ней думаю. Она молча слушала, краснела, бледнела, но ей ссы в её лицемерные гляделки, все одно - Божья роса. А через месяц она как ни в чем ни бывало позвонила мне и удивленно спросила, что это я не хожу на работу. Требование мое сначала заплатить пару тысяч "зеленых" за проделанную работу она просто пропустила мимо ушей.

Сынок был ей под стать, у него было "пушкинское" имя Фарлаф. Однажды вечером он гонял свою пьяную мать по кабинетам, безжалостно избивая и что-то бормоча по-казахски. Случайно оказавшийся автор-армянин и мы с Антоном едва отбили потерявшую человеческий облик женщину и оставили её под защитой дежурившего охранника. Ее благодарность выразилась в том, что она на следующий же день уволила всю охрану, не заплатив ребятам за два месяца работы. Около двери на пульте стали сидеть её родная сестра и зять, жившие в Акмолинске и перебравшиеся в столицу под теплое крыло возвысившейся родни.

Ей-богу, срочно требовался киллер, но мы, журналисты, конечно были законопослушными гражданами, к тому же безденежными, поэтому эта сволочь и сегодня президент благотворительного фонда и тоже как бы символ новой России.

IX

Когда жизнь идет наперекосяк, обломы следуют один за другим. Теща моя уехала на весь май в санаторий, и я с нескрываемой радостью перебрался в свой бывший кабинет, перебрал книги и рукописи, лежащие на полу в человеческий рост, поставил электромашинку и за две недели отбарабанил новый романчик из жизни Владимира Гордина, вклеив туда готическую мелодраму, валявшуюся у меня двадцать восемь лет, между прочим, мифическое для меня число, так же, как впрочем 3, 7, 19, 33, 37 и 84. Цыганка Зара нагадала мне, что проживу я восемьдесят четыре года, буду невероятно богат и счастлив, только последние пять лет буду сильно болеть и умирать на берегу океана. Вот так и живу: жду невероятного богатства и счастья уже пятьдесят два года. Впрочем, вру, счастлив все-таки бывал и не единожды.

Окончив "Шутку Приапа", я взялся, не покладая рук, за четвертую прозу, которая сначала имела условное название "Личная вечность", а потом стала называться "Ключ, или Личная вечность". Хрен редьки не слаще. Написав четвертую часть намеченного объема, я утомился, мне надоело перепечатывать абсурдистские диалоги, составляющие ровно половину предполагаемого романчика.

И тут сломался дверной замок. Один из двух имеющихся и по сути основной. Я попытался починить его, разобрал забарахлившую "личинку" замка и убедился в своей неспособности: повыскакивали и разлетелись в стороны различные мелкие пружинки, бронзовые втулки, регулируемые нарезкой ключа. Чуть ли не неделю я искал новый замок, купил несколько разных моделей, сначала пытаясь заменить только "личинку". Не удалось. Наконец, попался замок почти один в один старому. Около часа я "врезал" его, орудуя молотком, стамеской и отверткой. Когда все получилось как надо, испытал истинный кайф: есть ещё во мне мужская способность к рукомеслу!

К замку прилагались всего три ключа, и когда из санатория вернулась теща, я попросил её сходить в мастерскую и изготовить четвертый (запасной) ключ. Для дочери, которая давно жила отдельно. И вот старушка с утра сбродила к мастеру, принесла новый ключ, но когда я стал его испытывать, он немилосердно заедал и не всегда срабатывал. Я предложил теще взять себе настоящий ключ, а новодел отдать дочери. Если она и будет им пользоваться, то произойдет это нескоро и эпизодически.

Теща что-то пробурчала и вновь отправилась в мастерскую, вернувшись через час. Я снова опробовал ключ, он проворачивался увереннее, но все равно мог испортить замок при пользовании, о чем я и сказал старушке. Снова посоветовал пользоваться подлинным ключом, а не вновь изготовленным. Упрямая, как баран, старуха закатила мне сущую истерику, напомнив о всех своих подлинных и мнимых заслугах передо мной на протяжении последних тридцати лет, упорно не желая считаться ни с какими моими разумными доводами. Смысл её речей сводился к одному: не покорюсь! Что хочу, то и ворочу. Типичный Овен, хотя её дочь, а моя жена всю жизнь считала её по зодиаку Рыбой.

Не буду притворяться и оправдываться, я тоже сорвался и наговорил много лишнего. Оставалось сейчас мне только ждать Машу, которая единственная могла внять голосу разума и навести порядок. К тому же теща в мое отсутствие могла, ябедничая, исказить факты.

Маша пришла во второй половине дня, веселая, с цветами, но мгновенно погрустнела, услышав от меня мою версию произошедшего. Потом теща наедине изложила ей свою историю с ключом и разборка началась.

Я выслушал немало справедливого, только чересчур сконцентрированного во времени, в свою очередь завелся и как ни сжимал зубы, как ни катал желваки, все равно схватился с Машей всерьез.

Закончилось тем, что жена мне заявила:

- Я много терпела. Сперва потому что любила тебя и не могла представить себе другой жизни. Потом потому что не хотела оставить дочь без отца, а она любила своего "пунсика" и просила меня не разводиться. Сейчас у дочери своя семья, ты ей уже не нужен и я могу собой вполне распоряжаться. Вот что, дорогой, давай присядем и все спокойно обсудим.

- Что обсудим?

- Наш разъезд. Я устала терпеть твои шизофренические выходки. То ты тридцать лет назад вполне мог выяснять во время игры в шахматы отношения с десятилетним партнером, сегодня ты сцепился с девяностолетней старухой. Ну, положим, она действительно не права, даже выжила из ума, но ей девяносто лет и она тебе немало служила в свое время. Мог бы и уступить.

Тут она прервалась, сходила к теще в комнату и принесла мне ключ, из-за которого весь сыр-бор разгорелся.

- Вот, возьми. Дочери он уже не пригодится. Я давно все решила. Мне предложили поехать завучем в школу при посольстве в Париже, условие одно я должна быть свободной в семейном отношении. Что ж, мы с тобой быстро расходимся и начинаем новую жизнь. Ты ещё мужик видный, к тебе постоянно очередь стоит, по твоим намекам, вот и найдешь себе более преданную жену, которая как Анна Григорьевна Сниткина будет перепечатывать тебе рукописи, держать корректуру, сдувать пылинки с твоих плеч и терпеть твое хамство и безумие. А с меня, хватит, уволь...

- Но как же так? Из-за такое ерунды и расходиться? Маша, это уже нелепо. Мы же любим друг друга.

- Кто тебе сказал такую глупость?

- Я в этом совершенно уверен.

- И между прочим сильно ошибаешься. Любовь, дружочек, заканчивается с первым абортом. Я хорошо помню, как ты меня провожал и встречал. А может тебе напомнить? У тебя же избирательная писательская память! Но только на то, что лично тебя волнует, не так ли? Нет уж, с меня хватит.

- Маша, подожди. Не надо так расстраиваться из-за какой-то ерунды.

- Да, для тебя все ерунда! И я, и моя дочь, и моя мать, которая тебя поила-кормила пять лет и многим из-за нас пожертвовала.

- ?

- Да-да, не смотри такими глазами. И не делай вид, что ты ничего не понимаешь. Значит так, дорогой. Мы очень быстро разводимся, ты переезжаешь в квартиру моей матери, а эта остается дочери и матери. Тебе было бы слишком жирно одному жить в трехкомнатных хоромах, купленных, кстати, моим отцом. А я уезжаю в Париж. Не все коту масленица, будет ему и судный день. Не все тебе кататься в круизы и командировки с блондинками.

- С какими блондинками?

- Сам прекрасно знаешь, с какими! И не придирайся к словам. Я приняла решение и оно бесповоротно.

- Ну ты даешь. Из-за дурацкого ключа столько бури в стакане воды.

- Бури и происходят по пустяковым причинам. Классику лучше надо читать. "Леди Макбет Мценского уезда" помнишь?

- Маша!

- Убери руки! И не прикасайся ко мне, а то ударю. Отойди.

Такой и подобный такому же разговор длился не менее трех-четырех часов, пока мы оба не выбились из сил и не стали смотреть программу "Время". Вернее смотрел я, а Маша ходила туда-сюда и собирала чемоданы. Однако она оставила их незакрытыми, легла на тахту, выбросив мне перед этим подушку и одеяло - мол, спи в большой комнате. Так прошел ещё один день. Правильно говорится, между прочим, лучше ногой запнуться, чем языком.

Х

Природа очень точно чувствует человека: когда у него хорошо на душе и кругом солнечно и покойно, а стоит только впасть в отчаяние или хандру, так тут же пойдет дождь без перерыва.

Наутро было холодно и пасмурно, несмотря на последние дни весны. Листва деревьев, брызнув поначалу зеленью, скукожилась и потемнела. Дождь лил без перерыва, меняясь только в скорости и объеме. Бездомные собаки не валялись кренделями, а быстро-быстро пробегали, опустив хвосты и роняя с шерсти грязные брызги.

Жена собиралась, было, снять дачу в Переделкино, через дом от своей подруги, супруги пожилого известного поэта, но новые события прочно перечеркнули прежние замыслы.

В Подмосковье велись, несмотря на непогодицу, интенсивные сельхозработы. Люди уже давно не надеялись на государство и правительство, они опять как в войну засаживали картошкой все пустыри и овраги, растили лук и редиску, петрушку и укроп. Для себя и на продажу. У нас не было ни дачи (только у детей и та - чужая, аронсоновская), ни участка (у жены были угодья в Шеховском районе, пожалованные за большие когда-то деньги Травкиным, но доехать туда было дороже дорогого и потом занимало только в один конец часа четыре). Я вообще категорически терпеть не мог ковыряться в земле, гены сказывались или то, что любые сельхозработы осточертели мне ещё в детстве, когда жил с родителями и был вынужден заниматься садом и огородом из года в год, изо дня в день. Клубника, крыжовник, черная и красная смородина требовали значительного ухода, а сбор ягод в пору очередного урожая вообще превращался в повинность.

Что ж, сегодня я был свободен и от повинностей, и от обязанностей. Меня ждала холодная абсолютная свобода одинокого человека. Хочешь - пей с утра водку и целый день свободен, хочешь - трахайся до опупения, превращая ночь в день! А хочешь - читай умные книги и пытайся им соответствовать. Но такая свобода тоже не радовала, получалось, что счастье мое проистекало не изнутри меня, не из никуда, а за счет... За счет попранного счастья и попранной свободы близких, хотя моя неподвластная никаким упрекам Маша и выбрала совершенно свободно свою новую отдельную стезю.

И что это я со своей ненасытной любовью, со своей черной хандрой, со своей удобной только для меня справедливостью, если повсюду нарушается гармония целого, рушится экология, текут полюса, ширятся озоновые дыры над головами и смертельные лучи беспрепятственно проникают в жилища, нарушается баланс добра и зла, грядет неумолимый Армагеддон, а все потому, что частица моего зла перевесила черную чашу всемирных весов! Надо было собраться с силами и если не выправить положение дел, то смиренно нести свой крест. Mea culpa!

Слава Богу, что не надо было ехать в редакцию журнала "Третий Рим", с которой я распростился три месяца тому назад. Я не мог без содрогания вспоминать, как пришлось практически взять на себя обязанности главного редактора. Иван Черпаков тогда закрутился на двух других своих службах, где хотя бы регулярно платили, и неожиданно для меня затаил плохо скрываемую обиду дрянного мальчишки. Мне ведь пришлось, находя необходимые компромиссы с малограмотной издательницей и спасая журнал, подводя его к выпуску, поддержать снятие ряда материалов, подготовленных Иваном. Будучи дико закомплексованным, он и до этого неоднократно срывался по пустякам, то придирался к набранным мною театральным анекдотам, то нарочито терял материалы из жизни космонавтов, мною заказанные. Главный редактор Антон Черепков был давно отстранен страдающей от застарелого похмелья Турсынхан якобы за беспробудное пьянство и разжалован в корректоры.

Денег авантюристка так и не заплатила, каждый раз обещая осчастливить завтра или послезавтра, которое никогда не наступало. Изворотливая падла, однако. Особенно, если совершенно точно знать, что она только что положила в карман шесть тысяч баксов от бывшей кондитерской фабрики Эйнем и несколько тысчонок от швейного концерна "Землячка". Под "баксы" она потребовала от нас взять интервью у руководителей предприятий, причем они были переписаны дважды и трижды, но все-таки наш воз был ни тпру ни ну ни кукареку, короче говоря, не трогался с места.

Повторяя сам себе историю последних дней службы, историю взаимоотношений с воровливой президентшей благотворительного фонда "Третий Рим", я старался отвлечься от неприятного разговора с Машей, надеясь, что все ещё обойдется и она никуда не уедет.

Нынешний мой маршрут лежал в РИК "Тинктура", где находилась моя трудовая книжка и где я "доводил до ума" некоторые свои издательские идеи. По дороге в издательство я встретился с бывшим коллегой по "Интеркниге", художником Ластиковым, давним моим должником, державшем у себя несколько лет оплаченные мною фоторепродукции и негативы графических работ Аристида Майоля, которыми я хотел, было, проиллюстрировать новое миниатюрное издание "Дафниса и Хлои" Лонга. Подбил меня на эту издательскую авантюру литератор Наташевич, добрый знакомый моей провинциальной юности, можно сказать, даже друг. Он об ту пору сумел выполучить аж несколько грантов у Сороса, в фонде Конрада Аденауэра и в Российском гуманитарном фонде, часть валюты отдал в банк "крутить" под проценты, а часть решил вложить в крутой издательский проект, который помогала ему готовить одна из его многочисленных редакторских "подружек". Я неожиданно для себя подарил ему идею и подписался на подготовку оригинал-макета под мифические прибыли после реализации. Художник Ластиков активно сотрудничал с нами, сделал художественное оформление и макет, но Наташевич в самый ответственный момент сдрейфил, сказал, что денег нет, предложил по-товарищески "скинуться", не встретил взаимопонимания и под расчет заплатил художнику вместо полутора тысяч долларов всего пятнадцать. Жалких 15 "гринов". Когда я начал (после частых ночных звонков поддатого художника, упрекавшего меня в неаккуратности моих друзей) "нажимать" на Наташевича, он с подкупающей несмотря ни на что простотой и наивностью заявил, что денег у него действительно на разную ерунду нет, потом он считает, что и платить вообще нечего, а если, мол, я такой сочувствующий, то могу и сам доплатить недостающее, как полноправный и полномочный партнер. Тогда я заткнулся и год-два злился на своекорыстного Наташевича, но потом махнул рукой и возобновил дружеские отношения.

Старый, седой, основательно битый жизнью человек по фамилии Ластиков был мною приведен к генеральному директору РИК "Тинктура", яйцеголовому тирану по кличке "Карлос". Он внимательно ознакомился с работами художника, пообещал с ним непременно связаться при первой же настоятельной необходимости и неожиданно стал отчитывать меня за нерегулярную явку на работу.

Меня в ответ точно прорвало и я высказал "Карлосу" все, что думал об его тактике и стратегии издателя-террориста и потребовал незамедлительного расчета, выплаты задержанных на год денег и только после этого удовлетворения начальственных претензий.

"Карлос" воспринял наш разговор на редкость спокойно, почти бесстрастно, пообещал найти деньги и немедленно связаться со мной, но уверен, это были только слова. Все они одним мирром мазаны, что стервы наподобие Турсынхан, что мерзавцы навроде "Карлоса", им любая влага в глаза - Божья роса! Утрутся и с капиталистически-коммунистической улыбкой пойдут дальше. Через трупы, через пожарища, через что угодно...

У меня был только один выход для немедленного получения денег продажа моих бесценных книжных сокровищ. И тридцать лет тому назад это было спасением: собрать сумку редких антикварных изданий, сдать их в скупку за полцены и свести на время концы с концами. Сегодня такой финт выполнить было сложнее, чтобы купили в "твердый счет" даже самые расчудесные книги, надо было быть "своим" или "делиться". У испытанных закаленных книжных "стрелков" были свои отработанные приемы и способы общения с магазинными служителями, роли в обоюдовыгодном сотрудничестве были четко расписаны, в чем-чем, а в товарно-денежных отношениях всегда была ясность. К сожалению, я и тут был не у дел, но мне все-таки повезло. Было начало месяца, я успел съездить домой и вернуться на Новый Арбат с полным кейсом и сумкой, туго набитой антиквариатом. Соизволили принять у меня только пять-шесть книг, но цены в сегодняшнем исчислении были высокими, и я получил около полумиллиона "деревянными". Несколько дней жизни было обеспечено. Что ж, терпенье и иглой выроет колодец.

XI

Вернувшись домой уже с сумкой, полной продуктов (овощи, пельмени, колбаса, водка), я обнаружил в гостиной мать. Зонтик она оставила в прихожей, сидела на диване и как ни в чем ни бывало смотрела по телевизору передачу "Я сама", терпеливо дожидаясь моего появления.

- Ну, здравствуй, сынок! Небось не ждал? Совсем забыл обо мне, прошелестела она сухими ненапомаженными губами и потянулась ко мне с неожиданным поцелуем.

Я послушно подставил щеку и неумело погладил её по сухонькой полусогбенной спине.

- Как ты, мама?

- Сам видишь. Плохая совсем я стала, Миша. Новой зимы, скорее всего, не переживу. Вот думаю, надо к одному берегу прибиваться, наверное, поеду к дочери с зятем доживать. Они там хотят мне квартиру купить по соседству, а когда внучок женится и отселится, то меня к себе возьмут. Ну да это долгая песня. А пока надо продать мою квартиру, мебель, практически все. Мне уже ничего не нужно и потом везти тяжело. От наследства моего ты сам отказался, но я все-таки хочу тебе помочь, хотя бы костюм купить напоследок.

- Да есть у меня костюм и не один. Джинсов три штуки.

- Неправда. Ты из всего уже брюхом вырос. Не знаю, как питаешься, но не похудел. Тебе же надо на работу устраиваться. А сейчас, как и всегда, впрочем, встречают по одежке. Никто тебя на приличную должность в таком виде, как ты сейчас передо мной, не возьмет. И не отмахивайся, пожалуйста. Послушай мать, она худого не скажет. Да-да. Я знаю, что говорю. Но денег я тебе не дам и не проси, все равно пропьешь или на книги истратишь. Завтра поедем вместе и подберем подходящую пару или "тройку", ты жилетку ещё не отвык носить?

- Да нет, только не надо мне ничего.

- Не будем пререкаться. Может, последний раз видимся.

Я притих. Возражать против очевидного было бессмысленно. Вообще перед ликом Костлявой как-то замирают слова на языке. Конечно, я мог бы снова говорить о несправедливости общественного устройства, о спившемся президенте, воровливых чиновниках, безжалостных "новых русских" или "новых казахах", но, увидев старую больную женщину, давшую мне жизнь в самом конце страшной войны, по-своему желавшую мне счастья и пытавшуюся направить меня на путь истинный, принял единственно верное решение: молчать и не усугублять.

Теща сидела в своей комнате, как сыч, истово смотрела телевизор, ослепленная шумом и блеском виртуальной реальности. А Маши дома не было, она моталась по столице, устраивая последние дела, готовясь к отъезду во Францию.

XII

Мое терпение не прошло даром. Купленный матерью костюм принес мне долгожданную удачу. Меня приняли на работу в педагогический колледж № 13 преподавателем литературы, не скрою, по протекции моей бывшей жены, и я сейчас регулярно веду факультативные занятия, соловьем заливаюсь, рассказывая о поэтах и прозаиках моего любимого "серебряного" века и также регулярно получаю около миллиона рублей. На книги этого чрезвычайно мало, но на жизнь с грехом пополам хватает. Да и кому сегодня хватает на жизнь?

Маша сейчас за границей, в Париже. Недавно дочь с зятем её навещали, сказывали, она необычайно похорошела. По отдельным плохо скрываемым намекам я понял, что она собирается замуж. Новый её избранник, француз, служит аудитором в банке и владеет помимо шикарной квартиры на площади Этуаль наследственным замком в местечке Батон-Руж.

Наша давняя встреча, наше супружество оказались только эпизодом в жизни этой замечательной, необыкновенно живой, щедро одаренной чувствами женщины. Что ж, и я как извозчик подвез её от одного увлечения к другому, более выгодному и красивому, как выразился по такому же поводу любимый классик, к сожалению, эпизод этот явно затянулся. На тридцать лет, между прочим.

Моя давняя мечта, моя единственная настоящая любовь уехала далеко, она не может меня сейчас слышать, но я все равно кричу ей через мили, километры и версты, через тысячи лье:

- Моя милая Маша, я все понял, пусть поздно, но я исправился, пожалуйста, вернись ко мне. Не будет больше дурацких споров о преимуществе физического труда перед умственным или наоборот, о приоритете чувств перед разумом, о животном, скрывающемся под личиной каждого человека, стоит лишь поскрести его наманикюренным ноготком.

Маша, я хочу говорить с тобой о цветах и звездах, о море и лунной дорожке, на которой когда-то нам так легко было договориться плыть в невесомости.

Маша, наша дочь и зять иногда со мной видятся, видимо, по твоей же просьбе, я ведь понимаю, что вряд ли их может интересовать судьба неудачника. Кстати, зять купил новую машину и если бы не карты, в которые он все чаще играет с друзьями ночи напролет, он был бы примером добродетельного поведения.

И только город не изменился в твое отсутствие ни на йоту. Вечный город, ему в этом году исполняется восемьсот пятьдесят лет, думаю, даже больше, и следующий мэр найдет, пожалуй, с помощью новых доброхотов-ученых признаки полного тысячелетия. У нас любят ускорять и увеличивать юбилеи, чтобы начальство могло запечатлеть себя ещё и на фоне грандиозного народного празднества. Отцы-благодетели, волк их задери! За последние сто лет город стал ещё краше, Антон Павлович Чехов только бы порадовался, увидев его: новые стройные здания, мосты и виадуки, просторные улицы, красивые памятники и метро, достойное отдельной восторженной поэмы.

Маша, возвращайся, потому что без тебя эта красота ничего не стоит, она моментально блекнет, стены зданий покрываются проказой ветшания, металлоконструкции уже наполовину изъедены ржей, лавки и казино заполняются подонками обоего пола, и ханжи и лицемеры, закатывая торжественно глаза, твердят по телевидению о своей неустанной заботе и постоянно растущем благосостоянии народа, причем благостные кадры все равно тасуются с картинами зверских убийств и растлений. Вавилонская яма вполне может скоро оказаться на месте вавилонской башни нашей мечты и любви.

Я кричу, но не получаю ответа. Впрочем, я недавно получил-таки письмо из Парижа. В красивом конверте с экзотической маркой находилась открытка со старой гравюрой, изображающей Бастилию, и несколько торопливых строк на обороте: "Не забудь поздравить дочь с днем рождения". Что ж, может быть это хороший знак, признак возвращающейся памяти, может быть, Маша опамятовалась... А я ничего не забываю; я помню дни наших первых встреч в библиотеке и на вечеринке у подруги; мощный, чуть ли не торосовый лед на великой русской реке, по которому мы гуляли поздно ночью после знакомства; снег тогда пах молодым арбузом, а звезды смотрели на нас во все глаза и луна была необыкновенно величественной и добродушной.

Иван Черпаков работает руководителем творческого семинара в Литинституте и собирается баллотироваться на должность ректора, через месяц там перевыборы. Наташевич пишет остросюжетный роман из жизни Клеопатры, а Корольков сочинил очередную радио-пьесу из жизни отечественных трансвеститов "Голубые как яйца дрозда", которую уже поставили в далекой и знойной Аргентине и заплатили ему то ли дуро, то ли эскудо, причем наличными, которые он никак не может поменять ни в одном столичном банке.

Мать моя живет на Западной Украине у моей сестры, а племянник открыл частный стоматологический кабинет во Львове и женился-таки на дочери антироссийски-настроенного профессора. Я вполне мог бы пополнить ряды его пациентов, если бы ехать было поближе и у меня был бы заграничный паспорт, который я так и не удосужился оформить.

Турсынхан Жамишева находится второй год под следствием, её обвинили в присвоении государственных бюджетных средств и мошенничестве. Журнал "Третий Рим" так и не вышел в свет, ни одного номера. Издатель-террорист "Карлос" бежал вместе со своей секретаршей в Израиль и сейчас там разыскивается по линии Интерпола. Глядишь, и он будет выдан российским властям, не такая уж он крупная сошка. Каждый получил по заслугам.

У кривой палки, как ни крути, не бывает прямой тени.

1 июня 1997

ГОРДИЕВ УЗЕЛ

Бывает ли проза беззвучная, но это литература, многие пишущие думают в уме, что они-то и отлично дописались! Проза это не то. Это когда звук с третьей страницы слившись с четыреста семьдесят шестой образуют вдвоем цвет вчера птице-пестрый. Дождь дует, брызжет, сорока сидит в трубе, оттуда стрекот, ну и дела, идиллические, я не помню, у кого из народов черные губы? Сейчас девушки ходят с золотыми щеками и надо мыться хоть лопни, хотя б лицо вымыть насухо, я не встречал за последние 30 лет девушки, которая б на ночь вымыла ноги.

Виктор Соснора. Охота на масонок

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Интересные бывают совпадения, прямо-таки мистические. Чувствовал, чувствовал Владимир Михайлович приближающийся гнев небес. Очередной виток судьбы требовал развязки: то ли должен он был поскользнуться на гнилой шкурке эквадорского банана, валяющейся на столичной мостовой, то ли кирпич вполне мог упасть на его лысеющую голову, но упрямое видение предстоящего узилища со стальной дверью с решетчатым или сейфовым оконцем продолжало преследовать его во время сочинения своих прозаических шедевров. А ведь знал, знал, что нельзя давать волю воображению, своим пуская и скромным телепатическим способностям, пророчествовать, писатель хренов, и вот накаркал.

Трудный и смешливый сквозь чеховские слезы день начинался вполне заурядно. Утром Гордин погулял с собакой, золотистым американским коккер-спаниэлем, вынес мусор, помог Марианне Петровне отнести одеяла и подушки на балкон к подружке-соседке, жившей на восьмом этаже с выводком пушистых персидских котов и, собственно, за их счет, и поехал в книжный дом "Ракурс" проверить реализацию продукции издательства, в котором как бы служил. Редкий случай, он никуда не спешил, никуда не опаздывал, не бежал, высунув язык и трагикомически задыхаясь, за автобусом или троллейбусом. Добром это редкостное добродушие кончиться не могло. До 15 часов, на которые была назначена встреча с руководителем издательства, генеральным директором Борисом Владимировичем Безъязычным, была просто уйма времени.

Гордин терпеливо и неторопко сидел на лавочках, комфортабельно размещенных на новомодных импортного образца остановках и как-то особенно безмятежно наслаждался теплой погодой, ласковым июльским солнцем и отсутствием заскорузлой обязаловки. Безмятежность несколько отступила, когда Гордин заехал в редакцию молодежного еженедельника "Визави", куда он недавно отдал свои исторические миниатюры. Редактор отдела, крупнотелый с лысой головой человек с пышными усами Рауль Мир-Бекназаров перекинулся с ним обычной болтовней, помянул общих литературных знакомых и в заключение разговора протянул свою "визитку" с домашним телефоном, помимо служебного. Обнадеживающий, вроде, разговор, светский треп заняли неожиданно больше времени, нежели рассчитывал Гордин.

На встречу с гендиректором он, злясь на самого себя за вечное разгильдяйство, опоздал минут на десять-двенадцать. Борис Владимирович, молодой человек в хорошо сшитом костюме, обладатель пышной жгучей шевелюры и такой же роскошной бороды, неспешно посасывал импортный сок из аккуратного цветного пакетика и вполне благосклонно отнесся к извинениям Владимира Михайловича. Помимо общего друга их связывало полное взаимопонимание по внутрииздательским вопросам, а главное невмешательство Гордина, вообще-то настырного мужика, в скользкие денежные хитросплетения и почти полный отказ от не ахти каких финансовых благ.

- Да, ладно, ладно. Я тоже чуть припоздал. Но вот что, дорогой, надо сначала нам с тобой определиться, основательно поговорить о будущем, прежде чем идти в издательство. Там ведь и сидеть негде, ты сам увидишь (издательство переехало с престижного Старого Арбата, где аренда стала зашкаливать за любые мыслимые и немыслимые пределы, в Товарищеский переулок, где один из членов дирекции, вездесущий Вольдемар Ильич, по кличке "Карлос", выбил три комнатенки в полуподвале двухэтажной развалюхи бывшего НИИ, возглавляемого его свояком), и толком не объяснишься, кругом любопытствующие уши, нет, там не посидишь. Давай-ка перейдем через дорогу и постоим в тени знаменитого театра, не возражаешь?

Владимир Михайлович согласно кивнул и уже на ходу стал говорить, что он совершенно точно собирается уволиться, подыскивает себе новую нормальную по сегодняшним непростым временам работу, но окончательное решение вопроса займет около месяца.

- Это очень много, решать нужно сегодня, прямо сейчас. Мы должны на этой неделе подать сведения в пенсионный фонд и нужно заполнить специальные бумаги новому главному бухгалтеру. Она, кстати, тебя хорошо знает, училась вместе с твоей женой, может, и ты её помнишь: Соня Столовец?

- Нет, четко что-то не припоминаю. Значит, вот что, Борис Владимирович, дай мне неделю - дней десять, - просительно и в то же время напористо проговорил Гордин, заглядывая собеседнику в глаза и отметив попутно нездоровую желтизну его лица, видимо, не высыпается, бедняга, все-таки маленький ребенок, сын, не фунт изюму.

- Ладно, будет тебе неделя. Пошли. Если найдешь хорошую работу, уволишься. Не найдешь, будем думать, изобретать что-то в штатном расписании, но ты должен крутиться, понимаешь. Продашь книжки, получишь свой процент. Иначе никак, иных денег у нас нет, - сказал Безъязычный, поглядывая на часы, и поправил пальцем правой руки застегнутый туго воротничок рубашки с галстуком, несмотря на изрядную жару.

Гордин не бывал в этих местах лет десять, если не пятнадцать, когда у него была знакомая (нет-нет, не подружка, она претендовала на гораздо большее, чего он не мог ей дать), преподававшая в суриковском институте, готовившем живописных и иных гениев, но он сразу же признал по пути следования книжный магазин, где он два-три раза купил какие-то современные книжки. Они прошли дворами на параллельную улицу и, ещё раз свернув в переулок, вошли в тупик, где и стояло ободранное двухэтажное здание, кажется, в стадии перманентного ремонта.

Борис Владимирович вошел в здание и сразу же свернул налево в полуподвал к ажурной решетке, перегораживающей холл впритык к лестнице, ведущей на второй этаж. Он отпер ключом небольшую металлическую дверь, вмонтированную в решетку и, когда Гордин вошел за ним в холл, немедленно закрыл дверь снова на ключ.

Двери большинства кабинетиков вдоль по коридору были полуоткрыты, кое-где виднелись затрапезные обитатели обветшавших помещений. Безъязычный и Гордин вошли в один из кабинетиков, где нерегулярный сотрудник увидел непременного секретаря дирекции Наталью Павловну, энергично барабанящую всеми пальцами по клавиатуре новой электрической машинки, комильфотную даму почти бальзаковского на вид возраста, добродушно, но и с неприкрытой ехидцей взиравшую на всегдашний издательский бедлам, и очевидно Соню Столовец, нового главного бухгалтера, даму примерно тех же лет, но более молодящуюся и как бы завернутую в тусовочный прикид, что выражалось, например, в бесцеремонной фамильярности, с которой последняя обратилась к нему:

- Привет, Вова! Ты почти не изменился, только полысел, ну да мужика это только красит, значит, с гормонами нормалёк. А как Марианночка, все такая же стройная, юркая, как ящерка, вся цветет и пахнет, небось?

И не дожидаясь ответа, Соня, облаченная в темное платье в белый мелкий горошек, пододвинула Владимиру Михайловичу пачку импортного печенья:

- Не стесняйся, бери. Угощайтесь, пожалуйста. Борис Владимирович, а вы чего же не берете? Это очень вкусные сырные крекеры, я на всех принесла. Сейчас будем чай пить. Вот только оформим Владимиру Михайловичу кое-какие документы и передохнем.

Владимир Михайлович сел на обшарпанный стул около облупленного стола главбуха и передал Соне свой паспорт, который предусмотрительно всегда носил с собой, но сегодня захватил его с собой ещё и по указанию гендиректора. В стране готовилась новая пенсионная реформа, каждому работающему должны были присвоить особый личный номер и собирались вести особо строгий учет заработков, с которых следовало начислять пенсию, а допреж того и главное - платить взносы, и Гордин, конечно, не ждал от реформаторов и следовательно от готовящегося нововведения ничего хорошего. Скорее всего и пенсионный возраст отодвинут лет на пять, как за границей, с которой новая Россия раболепно как бы брала пример, но только в худшем, не видя очевидных добрых примеров жизненных благ, и что сможет получить человек... Так, какие-то копейки, на которые жить невозможно.

Через несколько минут Соня покончила с процедурой заполнения документа и дала его подписать Гордину.

- Борис Владимирович, а Волков так и не принес паспорт, хотя и обещал, и Пильштейн никак не объявляется, - доложила она директору.