Ее глаза зажмурены, веки в мелких морщинках, руки - на моей груди. Она может меня толкнуть, пихнуть ногами, но почему-то не делает этого. Она сжалась и ждет... Расстегиваю халат, одна пуговица оторвалась, я пару драгоценных секунд смотрю на этот голубой кружок с дырками, не зная, что с ним делать, потом, опомнившись, бросаю на пол... Нужно что-то говорить, продолжать успокаивать. Нет, слова исчезли, осталось только сопение, правдивое, искреннее, природой данное сопение одного существа, овладевающего другим...

Ее мягкая, сыроватая теплота засасывает, я весь погружаюсь в нее. Время растягивается и замирает; я в огромной воронке, я, как безвольная щепка, вращаюсь быстрей, быстрей, желая лишь одного - нырнуть в центр, в самый центр этого водоворота и сгореть в счастье. Сгореть, захлебнуться, взорваться - мне все равно.

- Нет, постой! Подожди!.. - Лена очнулась, завозилась подо мной; ее лицо где-то сбоку, я вижу лишь ухо, затем скошенный на меня, умоляющий левый глаз. - Не надо... не кончай туда...

- Тихо, молчи, - пытаюсь вернуться, ищу ее губы, хочу, чтоб они снова втянули меня, но теперь они расплылись, стали мертвыми и безвкусными.

- Не кончай в меня, слышишь?!

И там, внизу, там сжимается, грубеет, там теперь сухо, шершаво.

- Пожалуйста, не в меня, на живот...

Я уже - только я. Кто-то сильный и непобедимый исчез, его будто и не было. Руки, ноги, спина налились привычной тяжестью, ломотой... Сползаю с женщины, с ее безразличного теперь, окаменевшего тела; заглядываю себе между ног. Там маленький, обмякший отросток. Прячу его под плавки, поверх плавок натягиваю джинсы.

- Что? - как бы даже удивляется Лена.

Оборачиваюсь. Она лежит на спине, полы халата разбросаны. Бело-желтая кожа, жирноватое, помятое туловище... Теперь мне надо скорее к Лехе и Павлику, у них, наверно, еще осталось немного... Теперь я понял, что все намного проще или наоборот - сложно до непостижимости. Я шагнул к двери. Лена схватила меня за руку.

- Подожди!

- А? - сутулюсь испуганно.

- Подожди, не уходи, - застегивая халат, Лена подходит к столу.

На столе бутылка, сковорода с картошкой, капуста. Слегка бодрею, сумел даже хмыкнуть:

- Одна пьешь?

- Садись! - Она куда-то торопится, рывком наливает мне стопку до самого верха. - Пей.

- А ты?

- И я, и я!..

Выпили. Я закусил вкусной, с чесноком картошкой, а Лена ударилась в слезы. Я знаю, как она плачет, много раз слышал из-за стены во время ее с муженьком скандалов. Она делает это визгливо, на полную громкость, давится хрипами и словами. И сейчас, хоть мужа и нет рядом, нет никакого скандала, она плачет так же. Рыдает, задыхается, пытается говорить:

- Да, пусть... пью, да и что... Столько... столько терпела... думала... Пусть... Что он... что он со мной... сделал...

- Ну, успокойся, - морщусь, - перестань.

- Не-ет, подожди... мне некому больше... Пожалуйста-а!

Обычная сцена. Малоприятная, но обычная. И потому я окончательно вернулся в нормальное состояние. Уже сам наполняю стопки, без церемоний осушаю свою. Лена рыдает, задыхается, выдавливает сквозь спазмы слова, а я рассматриваю беспорядок в комнате, попытки произвести ремонт.

- Он же так... так надо мной издевался... Н-ни... ни дня спокойно... Какая же это... жизнь какая же... У Сережи нервы от этого... он все понимает, видит... А я, что со мной...

- Н-да, - киваю понимающе, - тяжело.

- Вот! - Лена показывает плечо, - вот что он... Видишь? - Чуть ниже ключицы круглый, бугорком, шрамик. - Это он - отверткой!

- У-у. Выпей, Лен.

Она схватила стопку, опрокинула в рот. Захлебнулась, закашлялась, я похлопал ее по спине.

- Заешь, успокойся.

- П-пошла в магазин, - кое-как притушив рыдания, стала она рассказывать, а Сережа с ним... Попала в очередь... дешевый фарш... задержалась... А Сережа капризничал... Возвращаюсь, а он: "Где шлялась, тварь!". И - отверткой... И трезвый же был... а пьяный когда... О-о-ах-ха-хах!..

Снова рыдания, спазмы, слова. Надоело, я поднимаюсь.

- Ладно, Лен, я пойду. Пора уже. Извини, ладно?

10

Появился сегодня в театре рано, часов в одиннадцать, сразу с автобуса от родителей. Убрал сумку в кандейку, устроился на диване в брехаловке... Вчера был трудный денек - заготавливали дрова, прочищая в лесу противопожарные полосы. Загрузили с верхом кузов Захара, но на обратном пути попали в болоти'нку и забуксовали. Пришлось разгружать машину, забивать под колеса ветки и жерди. Домой вернулись, короче, в десять вечера, скидали бревна возле дровяника и попадали спать... Сейчас тело свинцовое, рук не поднять. Кажется, и с самой легонькой декорацией вряд ли справлюсь...

Сидел на диване, ожидая, когда начнут собираться актеры, монтировщики, остальные, но подошел Петрачена, увел меня, загадочно мыча и кивая.

И вот мы в его кабинете. Кровать, телевизорик на стене, заваленный мусором стол, казенные краски, холсты, аляповатая бутафория, инвентарные знаки...

- Эт самое, - суетится хозяин и раб этого помещения, - садись, гм, садись вот сюда. Выпьем по капельке.

- Нет-нет, - отстраняюсь, - Вадим убьет! Если что - после спектакля.

- А я чуточку. - Серега плеснул в стакан "Минусы", проглотил, запил водой. - Решил вот, мля, бросать это самое...

- Что бросать?

- Это, ну, пить. Нет больше сил.

Он тоскливо вздохнул, выжидающе уставился на меня. Ждет, что отвечу. Я, конечно, решил поддержать:

- Правильно, вообще-то. Бросай.

Петрачена выпил еще немножко и стал мечтать:

- Вот брошу, гм, порядок здесь наведу. Поставлю так вот перегородку. Взмахом руки он разрубил кабинет на две половины. - Здесь жить, эт самое, буду, свои картины писать, а здесь - остальное. Гм, пора уже завязать, двойным, мля, узлом завязать! - Серега посмотрел на бутылку, в глазах решимость и злость; приподнял ее, словно собираясь шваркнуть об стену. Давай, Ромка, а? На посошок!

- Ну, - сдаюсь, - только дэцэл совсем. Грамм пятьдесят...

Бульканье водки смешивается с жалобами декоратора:

- О-ох, а я ведь, гм, я ведь столько уж не просыхаю. Мля, лет пять как в тумане каком-то. Как вот, гм, гм, от последней жены ушел, от Светланы, так и все... Ладно, ну, будем!

Чокнулись.

- Серега, чтоб у тебя получилось! - желаю приподнятым, ободряющим голосом.

- Спасибо. Получится. Я уж решился.

Второй раз чокнулись и после этого выпили.

- Закусить, эт самое, извиняй, ничего нету. - Петрачена поворошил целлофановые мешочки, тарелки, банки из-под консервов. - Водичка только вот... Ох, Ромик-Ромик, ты, м-м, не смотри на меня, ты еще молодой, эт самое, выбирайся. Ведь все же губит она, все сжигает! - Он снова приподнял и встряхнул почти пустую бутылку. - Сколько я их через себя пропустил. О-хо-хо-х...

Я курю, смотрю на декоратора. И верю, и не верю, что он действительно бросит пить. А каким станет, не вливая в себя ежесуточно парочку пузырей?.. Да будет, куда он денется. День не попьет, протрезвеет и полезет на стену.

И, словно укрепляя меня в сомнениях, Петраченко достает из шкафчика новую поллитровку.

- Вот она, - объявляет, - последняя! Сейчас раздавим и - все. Навсегда!

- Может, не надо?

- Ну, эт самое, ведь последняя. Давай, Ромик, добьем!..

Снова бульканье, и снова мечты Петрачены:

- Наверстаю, поверь, все наверстаю. Ведь и холст, гм, под рукой, материалы все, краски вон тубы стоят... Эх, я так развернусь!

Крепко чокнулись.

Я приложился к стакану, намерившись выпить залпом, не переводя дух. Уже настроился, и тут дверь открылась.

- Опять жрешь, скотина! - на меня катится бригадир, рожа перекошена в ярости. - Я по-хорошему предупреждал... - И, понимаю, сейчас припечатает.

Петрачена, спасибо ему, вмешался вовремя:

- Погоди, Вадик, гм, не сердись. У меня, эт самое, ну, праздник!

- Какой еще праздник?

- Бросаю, мля, бросаю пить навсегда. Навсегда, Вадик! Садись, это, пропустим по капельке. Ритуально, чтоб на посошок.

Вадим садится, недовольно покряхтывая, наблюдает, как в его чашку льется прозрачная пахучая жидкость. Взгляд его с каждой каплей все добрей и теплей.

- Что, забыл, что ли, что вторник сегодня?

Слегка покачиваясь, мы с бригадиром выходим из декораторского цеха.

- Да нет, - говорю, - как же, помню. А что?

- Что - что... Бухгалтершу посмотреть собирались... Или ты в отказ хочешь кинуться?

- Ничего я не хочу. Пойдем, посмотрим.

Возле вахты торчит Андрюня, напряженный, подтянутый, словно бы за минуту до смертельного поединка; глаза уставлены на лестницу на второй этаж, где среди прочих бесполезных кабинетов находится и бухгалтерия.

Вадим пихнул его, грозным шепотом приказал:

- Расслабься!

Богатырь мгновенно обмяк, мускулы сдулись, он закачался на толстых ногах, взгляд зашнырял по стенам, истертому линолеуму пола, пыльным плафонам под потолком.

Вахтерша увлеченно ест из литровой баночки гречку со шкварками. На нас внимания не обращает.

- Где Леха? - спрашивает меня бригадир. - Уже без пяти час.

- Не знаю, я не из общаги.

- Бля, договорились же!..

Мне становится не по себе. Ощущение, что, появись на горизонте главбухша, Вадим скомандует незамедлительно: "Вали ее, парни!". И мы совершим открытый, шумный, кровавый грабеж... Передергиваю плечами, пытаясь стряхнуть со спины холодные мурашки. Не помогает. Достаю сигарету. Медленно ее разминаю.

И вот сверху пыхтение, шуршанье болоньевого плаща и медленные, отмечающие каждую ступеньку, шаги. Вадим замер, окаменел, его взгляд стал, как у Андрюни три минуты назад, - бесстрашие и решимость, безумная готовность рвануться вперед. Но тут же он спохватился, принял вид просто стоящего у вахты, безобидного, скучающего человечка. А шаги все ближе, громче, отчетливей. Добыча идет на стрелков. Вот она... Вот она, наша толстая и престарелая главный бухгалтер. Семидесятислишнимлетняя старуха в огромных очках, с непременной сумкой под крокодилью кожу...

Сползает ниже, ниже, крепко держась за перила, ставя на очередную ступень сначала правую, потом туда же - левую ногу. И так шаг за шагом, точно сапер по минному полю. Медленно, но неуклонно, в пятитысячный, наверное, раз.

Поравнявшись, подозрительно оглядела нас через стекла громоздких очков, узнала, поползла дальше. Остановилась у вахты, бросила, как всегда, своим скрипучим от древности, но сильным голосом:

- Я - в банк.

Вахтерша оторвалась от баночки, слизнула с губы прилипшую гречневую крупинку, подняла на главбухшу глаза. Их полутрупьи взгляды встретились, пыхнула искорка давно отлаженного контакта.

- Да, да, хорошо, - кивает вахтерша и сует ложку в баночку, а главбухша продолжает путь.

За дверь, на улицу, привычным маршрутом в свой ежевторничный банк.

Леха на работе так и не появился. Я нашел его в комнате, естественно, на кровати.

Лежит по обыкновению на спине, глядит в потолок, но вот рожа у него необычная - вокруг левого глаза здоровенный сине-коричневый, водянистый фингал; смотреть страшновато, но и смешно.

- Кто так угостил? - интересуюсь, снимая ботинки.

- Отстань, свинота, - тихо рычит сосед; принюхивается, и в его рычании появляется зависть: - У, твареныш, нажрался!

- Да, бухнули с Петраченой неплохо. Он пить собрался бросать, отмечали...

Допытываться у Лехи, как он заработал по морде, не надо. Может взбеситься. Да он сам вскоре не выдержал, начал рассказывать:

- Ну, воду, сука, горячую дали, решил носки состирнуть, рубаху. А комната для стирки уже занята, там теток битком, орут друг на друга. В умывалке одна раковина только свободна - тоже стирают все. Ну, и я эту свободную занял...

- Ну, ну, - подбадриваю соседа, заодно радуясь, что наконец-то дали горячую воду.

- И заходит какой-то узкий. Китаёза, вьетнамец - хрен их разберет. И наезжать: почему все занято? И меня задел, то ли случайно, то ли спецом. Я его тоже, он упал. Дрищ какой-то. Вроде и не сильно толкнул... Ну, он вскочил, заорал по-своему и убежал. Дальше стираю. И вдруг человек пять вбегают, и этот с ними. Ну, блин... - Леха бережно потрогал пострадавшую часть рожи.- Тут на гастроли надо, а тут... вот... Слышно, когда ехать-то собираются?

- В эту пятницу.

- У, бли-ин!..