Как у всякого великого, были у слепого прихлебатели, которые допивали недопитые им подношения. Часто они отводили музыканта к дверям продовольственного магазина, давали ему рваную кепку, а сами на некоторое время исчезали. Когда у слепого в кепке набиралась нужная сумма, его забирали, и он какое-то время не появлялся в пивной. Это означало, что слепой пьет в одной из квартир в одном из таганских переулков со своими изобретательными друзьями.

Зуев вошел в пивную, осмотрелся и, не заметив никого из знакомых, прошел на улицу в загончик. Там, в ближайшем углу, уже стоял Шувалов с какой-то костлявой девицей. Оба были нетрезвыми. Зуев подошел к Шувалову, молча поставил банджо в угол и взял одну из кружек с пивом. Девица удивленно посмотрела на него, а Шувалов хлопнул Зуева по плечу и устало, но с фальшивой патетикой воскликнул:

– Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына. Подлый предатель вернулся, украв где-то старое банджо.

Не обращая внимания на Шувалова, Зуев большими глотками пил пиво, а тот, вдруг оставив гекзаметр, перешел на прозу:

– Ты хотя бы помнишь, что бросил меня в «Золотом рожке», и мне пришлось одному платить, а потом я никак не мог добраться до дома. Хорошо, вот Мариночка подвернулась вовремя. Ты где был, гулена? И почему появляешься с банджо и так жадно пьешь чужое пиво?

– Банджо я взял поиграть на два дня, – отдуваясь, ответил наконец Зуев.

– Ты – играть? – удивился Шувалов. – Ну, так играй. А то от баяна меня уже мутит. Все-таки этот слепой совсем не маэстро.

– Да он же пуговок не видит, – сострила девица и рассмеялась.

– Мне надо домой заскочить и на работу, – сказал Зуев, беря вторую кружку.

– Успеешь, – ответил Шувалов. – День только начался. Ну ладно домой – ты там прописан, там твоя жена живет. А что тебя на работу так тянет? С начальником ты вроде не спишь. Или спишь?

– Ой, как мне надоели твои шутки, – скривился Зуев. – У меня от них живот начинает болеть.

– Вот, Мариночка, – продолжал ерничать Шувалов, – никогда не верь мужчинам. У него дома жена, на работе начальник, а еще какая-то или какой-то на Таганке снабжает его банджами. Каждый день приносит по несколько штук. Не за красивые же глазки ему их дарят.

– А я и не верю мужчинам, – серьезно ответил Марина. – Вам только одного и нужно.

– А вам чего нужно? – вдруг озлился Зуев. – Вам чего нужно? Вот вчера для чего ты Шувалова с собой взяла?

– Ты не поймешь, у тебя лоб узкий, – ответила Марина, а Шувалов захохотал как ненормальный. – Я, может, замуж хочу, – вызывающе сказала Марина.

– Это ты мужа себе в «Золотом рожке» ищешь? – зло рассмеялся Зуев. – Не прикидывайся дурой. Пойди лучше в очереди за воблой поищи. Все вы жертвами обстоятельств прикидываетесь, а сами в кабаках за рюмку водки любому на шею вешаетесь. А потом: ах-ах-ах, жизнь не получилась. Он оказался подлецом, вот я в жизни и разочаровалась.

– Мариночку не трогай, она не такая, – сказал Шувалов и обнял ее за плечи. – Она у нас честная давалка.

Неожиданно рассвирепев, Марина с силой оттолкнула от себя Шувалова, хлопнула по стойке кружкой, да так, что пиво полетело в разные стороны.

– Па-шел ты, – крикнула она на всю пивную вольеру, – жри сам свое пиво. Я тебе что, шалава, что ли?!

– Мариночка, – виновато заворковал Шувалов, – я же пошутил.

Эта последняя фраза особенно разозлила Марину. Она выдала чудовищное даже для пивной ругательство, презрительно плюнула Зуеву под ноги и, сунув руки в карманы узкого жакетика, удалилась.

– Все-то тебе какие-то оторвы попадаются, – глядя на свои грязные ботинки, сказал Зуев.

– Гаврош, – вздохнул Шувалов и взялся за кружку, – дитя улицы. В школе ее учили великому русскому языку и любить Родину. А дома папуля с мамулей общались совсем на другом русском и разоблачали школьную любовь к Родине. А на улице какой-нибудь Ржавый и К° говорили на третьем русском, и родиной для них был переулок, за пределами которого живут менты, кенты и прочая шушваль. Так что мы с тобой либо кенты, либо прочие бесправные иностранцы.

– Она что, из компании Ржавого? – спросил Зуев.

– А черт ее знает, – ответил Шувалов. – Ну, не этого, так другого. Таких «ржавых» в Москве по одному на каждый переулок или тупичок. И у каждого своя свита человек из десяти. И у каждого из свиты по своей свите из отмороженных молокососов, и так далее. – Шувалов рассмеялся. – Все мы, наверное, вертимся вокруг своих «ржавых». Все холуи. Разница лишь в звании. Кстати, у Ржавого есть адъютант. Очень подлый тип. От имени Ржавого такие пакости делает. Сам-то Ржавый – носорог, тупой как пряник, но приручить можно, а такие вот адъютанты не приручаются. Он может стоять с тобой, пить твое пиво и говорить всякие приятные вещи, а через секунду воспользуется тем, что ты упал, и раскроит тебе башку ботинком.

– Да бог с ними, со «ржавыми», – махнул рукой Зуев. Он уже достаточно захмелел и чувствовал от этого некоторую усталость. Ему хотелось поспать или хотя бы посидеть в тепле. – Поехали на Ордынку, – предложил Зуев.

– Поехали, – охотно согласился Шувалов, – допиваем пиво и уходим. Делать здесь больше нечего. Вон, слепой уже на военные марши перешел, а я их не люблю. Маршировать на плацу, может, под них и приятно, но пить пиво – уволь. Я вообще из музыки люблю только блюзы. Под них душа лежит, свернувшись калачиком, и дремлет.

Зуев страшно, по-людоедски зевал, оглашая пивную басистым выдохом, а Шувалов болтал и болтал, пока Зуев не возмутился:

– Ой, ну хватит. Сил больше нет. Поехали.

– Такси берешь? – спросил Шувалов.

– Беру, если поймаешь, – ответил Зуев.

Они вышли из пивной и направились в сторону Таганской площади. Такси им подвернулось по дороге, в Товарищеском переулке. Бросив банджо на заднее сиденье, Зуев нырнул вслед за ним, устроился поудобнее и закрыл глаза.

– Просыпайся, – услышал Зуев голос Шувалова. – Плати и вылезай. Приехали.

Пока Зуев расплачивался и благодарил, Шувалов постучал в дверь. Через некоторое время дверь медленно отворилась. На пороге стояла хозяйка квартиры. Не вынимая потухшей сигареты изо рта, Галя произнесла несколько слов, вернее буквосочетаний, и Шувалов с Зуевым поняли, что она мертвецки пьяна.

– Ну, Галочка, ты все керосинишь, – весело сказал Шувалов. Он обнял ее за талию и вместе с ней вошел в комнату. Зуев прикрыл за собой дверь и услышал, как в несколько голосов пропели традиционное в этом доме: «Ну-у-у-у».

Когда Зуев наконец вошел в комнату, Шувалов уже разливал вино по стаканам. За столом сидели Кретов – плохой поэт, такой же плохой художник и музыкант, и какая-то смазливая девочка лет шестнадцати-семнадцати. Девочка, видимо, уже ничего не соображала. На каждое слово она отвечала хохотом и иногда выкрикивала бессмысленные фразы вроде: «Ну, что ты свои пять копеек суешь». Единственным относительно трезвым человеком здесь был Кретов. Он тут же отобрал у Зуева банджо и, балагуря, начал его настраивать.

– Будем, друзья мои, – патетически воскликнул Шувалов. Он сунул Гале в руку стакан с вином, чокнулся с ней и выпил. Галя же таращила невидящие глаза на Шувалова и тщилась что-то сказать, а тот поощрительно похлопал ее по широкому бедру, оглядел комнату и радостно сообщил Зуеву:

– Смотри-ка, и картины наши здесь. Какой Кука неосторожный.

А потом началось нечто такое, что трудно описать словами. Те, кто еще способен был двигаться и говорить, мгновенно напились. Шувалов, бесцельно помотавшись по комнате, завалился спать. Зуев после непродолжительной борьбы с пьяной совестью продал Кретову банджо за сорок рублей. Совершив обоюдовыгодную сделку, Кретов с Зуевым взяли уснувшую за столом девочку за руки и за ноги и потащили ее на кровать к Шувалову. По дороге девочка два раза падала на пол и ударялась головой о печку, но не проснулась. Галя, разбуженная шумом, встала и, также собираясь лечь, долго болталась от стены к стене, пока наконец не упала рядом с кроватью и не уснула. За столом остались лишь Зуев с Кретовым. Они налили себе вина, выпили и долго говорили ни о чем. При желании можно было бы передать суть этого разговора, но сам диалог более походил на текст, вырванный из пьесы самого абсурдного драматурга Томаша Сигети.

Все это безобразие длилось несколько часов. К тому времени как трудящиеся Москвы закончили работу и стали собираться в транспорте в огромные жужжащие толпы, Зуева и Кретова окончательно развезло. Зуев давно уже порывался уснуть прямо за столом. Он усердно изображал, что слушает Кретова, а сам искал наиболее удобную позу, чтобы забыться. А Кретов, видимо продолжая какую-то мысль, непонятно кому возражал. Он мотал головой, с трудом разлеплял глаза, и вышепётывал:

– Не будем говорить о возвышенном, не будем говорить о возвышенном. – При этом каждый раз интонации менялись, и было совершенно непонятно, просит он, требует или приказывает молчать о возвышенном в этом вертепе. Конец сомнамбулическому диалогу положил проснувшийся Шувалов. Он встал злой, взлохмаченный, но почему-то бодренький, будто все это время он не спал пьяным мертвецким сном, а бегал на морозе вокруг дома.

Шувалов подошел к столу, налил себе и Кретову. Оба выпили, и Кретов тут же аккуратно склонил голову на жирную оберточную бумагу с остатками копченой рыбы.

– Вставай, – сказал Шувалов и потряс Зуева за плечо. – Пойдем. Сколько можно сидеть в этой помойке?

Зуев вполне осмысленно посмотрел на Шувалова и тяжело поднялся со стула. Надо заметить, что Зуев довольно часто пил недобросовестно. Другими словами, филонил. Ему давно надоело сидеть за столом, но один он не решался покинуть дом из боязни остаться в одиночестве. Бывает, у пьяного человека наступает такой момент, когда он готов сидеть в обнимку с чертом, лишь бы кто-нибудь был рядом. Это был тот самый случай.

Пробуждение Шувалова Зуев воспринял как подарок судьбы. Он очень обрадовался и даже попытался изобразить эту радость на своем лице, но от долгого ожидания или усталости гримаса получилась кислой. Впрочем, Шувалов ее оценил. Он вообще всегда действовал на Зуева тонизирующе. Его природная энергичность и беспутная болтовня преобразовывали сумрачный мир, царивший в душе Зуева, до неузнаваемости. Какой-нибудь одной фразой Шувалов умудрялся обесценить любую жизненную трагедию, не говоря уже о драме. Крупные неприятности становились пустяками, неразрешимые проблемы – мыльными пузырями, а скучные обязанности – выдумкой дегенератов и мазохистов. И эта спасительная беспутность передавалась Зуеву с мелкими капельками слюны, которые Шувалов извергал из себя в большом количестве во время разговора. Точно так же Шувалов заряжался от Зуева. Он чувствовал прилив сил при виде своего друга. Этот тюфяк постоянно требовал за собой присмотра, и Шувалов напрягался, вовсю играл жизнерадостного повесу, действовал за двоих, получая от этого родительское удовлетворение.

– Мне домой надо зайти, – сказал Зуев, щупая свое лицо.

– Домой потом зайдем, – ответил Шувалов, – посмотри на себя в зеркало. Что тебе сейчас делать дома? Жена скандал устроит. Вечером пойдешь. Они лягут спать, а ты тихо-тихо, к супружнице под бочок.

– А куда сейчас? – растерянно спросил Зуев. Что-то холодное и липкое проползло у него в груди, когда он вспомнил о возвращении домой. Но не потому, что Зуев плохо относился к жене или семейная жизнь была ему очень уж в тягость. Просто дома он не появлялся уже около недели, а объяснить Ларисе свое долгое отсутствие не мог. Думать об этом не хотелось. Поэтому так легко соглашался Зуев с другом, когда тот предлагал отложить возвращение до вечера или утра следующего дня.

– Сейчас? – жуя хлебную корку, спросил Шувалов. – Да все равно. Не здесь же сидеть. Деньги-то у тебя еще есть?

Смущаясь, Зуев полез в карман и вытащил оттуда сорок рублей.

– Вот, есть немного.

– Откуда? – обрадовался Шувалов. Он рассчитывал в лучшем случае на пятерку, в худшем – на мелочь, а эти сорок рублей мгновенно выхватили его из грязной комнаты домика и швырнули в сияющие люстрами и зеркалами шашлычные, рюмочные, дорогие кафе и дешевые рестораны.

– Я банджо Кретову продал, – сознался Зуев.

– Молодец, – восхитился Шувалов, – молодчина! Все-таки ты не зря небо коптишь и народный хлебушек ешь.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Зуев. – Чужое банджо. Я взял-то его на два дня.

– Ой-ой-ой, – передразнил его Шувалов. – Нам стыдно. Ах-ах-ах!

– А, – отмахнулся рукой Зуев. – Я все равно не помню, где она живет. И как ее зовут, не помню. Чего добру пропадать?

– Вот-вот-вот, – обрадовался Шувалов. – Точно. Хочешь, я тебе еще пару причин придумаю. Чтоб уж успокоить свою совесть совсем и бесповоротно? – Болтая, Шувалов бросил Зуеву пальто, оделся сам, и, окинув взглядом комнату, друзья направились к выходу. Перед тем как закрыть за собой дверь, Зуев быстро вернулся, взял банджо и после этого покинул квартиру.

– Деньги-то, надеюсь, не оставил? – увидев инструмент, спросил Шувалов.

– Нет, – ответил Зуев, – как-нибудь отдам.

3

Да, богата была столица злачными заведениями. Только на Таганке можно было насчитать не менее десятка. Одна «Сказка» чего стоила. Это та, что на углу Таганской улицы и Товарищеского переулка. Чего там только не было, в этом уютном двухэтажном особнячке. И столовая, она же распивочная, и пивная, где собиралась вся таганская шатия, и пельменная. Правда, пельменную быстро закрыли, и «Сказке» вернули прежний статус – пивной. Говорят, из-за того, что там мраморной столешницей какому-то бедолаге голову вдрызг размозжило. Пьяненький был, уснул за остывшей порцией пельменей, да поскользнулся, а поскользнувшись, подбил одноногий стол с двухпудовой столешницей. Так и помер в бульоне от недоеденных пельменей – сказка, а не смерть. Что ж, спать стоя тоже нужно уметь.

А какой москвич не помнит Покровские ворота тех приснопамятных времен с их четырьмя знаменитыми пивными? Вот уж где шумел «родной Марсель». И еще как шумел! Когда закрывалась одна из пивных, посетители перебирались в следующую. Закрывались две – не беда, две остальные гостеприимно распахивали свои двери перед всеми страждущими: трезвыми и пьяными, униженными и возвысившимися, денежными и согласными на то, что остается после денежных. Например, в «мебельной» пивной, это та, что у мебельного магазина, одно время частенько простаивал министр. Все знали, кто он такой, и при встрече почтительно говорили ему: «Здравствуйте, Сергей Петрович. Приятного аппетита». И Сергей Петрович важно отвечал кивком головы.

Рядом с министром почти все время находился врач, то ли терапевт, то ли педиатр, но не личный врач Сергея Петровича, а такой же, как и он, посетитель. Были в этой компании и известный журналист, и доктор наук – химик, и актер театра и кино, он же солист елоховского хора – бас-профундо. Когда артист за кружку пива исполнял какую-нибудь пустяковую арию, стекла в окнах тихонько дребезжали, а кружки подпрыгивали на столах, расплескивая пиво.

Простаивали там и поэты, и писатели, и художники разной известности. Хорошая компания, интересная, а связывало этих людей то, что все они были бывшими. Бывший министр, бывший врач, бывший литературный критик, вот разве что художник оставался художником, да и то потому, что рядом с пивной у него была мастерская, а, как известно, имея мастерскую, человеку совершенно необязательно ежедневной работой подтверждать свое право называться художником.

А в основном в покровских пивных стоял народ как народ. Таких в любой пивной хоть пруд пруди. Эта, так сказать, основная масса, как и в театре, была удивительно разнообразной: девочки с вульгарными раскрашенными личиками, представительные мужья, зашедшие на пару кружечек, высоколобые философы, нашедшие здесь себе слушателей и даже учеников, редкобородые поэты с усталой ненавистью в глазах, жучки, бичи, различные прохиндеи и даже иностранцы. Этих было видно издалека. У них на лицах была написана готовность принять любую кару за любовь к экзотике и преступное любопытство. В общем, театр со всеми его комедиями, трагедиями и публикой, жаждущей полновесных развлечений.

Именно в «мебельную» пивную и отправились Зуев с Шуваловым. До ее закрытия оставалось более трех часов, а за это время, да с деньгами, можно было не только «поправиться», но и войти в новый виток этого сумасшедшего штопора.

По дороге от метро к пивной Зуев не переставал жаловаться на головную боль и тошноту. Один раз он даже забежал в подворотню, но почти сразу выскочил оттуда с побелевшим, испуганным лицом.

– Кого ты там увидел? – поинтересовался Шувалов.

– Собаку, – на ходу выдохнул Зуев. – Очень на волка похожа.

– На медведя, наверное, – пошутил Шувалов.

– Я серьезно, – ответил Зуев, – и глаза какие-то мертвые. Фу, черт. Честное слово, мертвые и почему-то человеческие. А морда злая, как… – Зуев хотел сказать «у собаки», но вовремя сообразил, что Шувалов подхватит каламбур и опять скажет какую-нибудь дребедень.

– Допился ты, братец, – хохотнул Шувалов, – волки, крысы, черти, кровавые мальчики в глазах… Неправильный образ жизни ведешь. Нехорошо.

Они пробрались сквозь толпу пьющих посетителей и вошли в пивную. Гомон стоял такой, что говорить приходилось в полный голос. Отыскав свободные кружки и разменяв деньги, друзья наполнили кружки пивом и принялись искать себе место. Пока они ходили из одного зала в другой, Шувалов ругался, проклиная тесноту и вонь, но когда они все же пристроились на углу столика, он, будто не было всех этих долгих блужданий, продолжил прерванный разговор:

– Я месяц назад в метро встретил девушку. Блондинка, вся в белом, глаза голубые. Песня, а не девушка. Стоит, голубушка, смотрит на меня как ягненок и глаз не опускает. Народу было много, не протолкнуться. Так мы и смотрели друг на друга, пока я до своей станции не доехал. Очень жалел потом, что не познакомился. И ведь не спешил никуда. Мог вполне проехать с ней пару остановок. А здесь, неделю назад, смотрю, опять она. И тоже в метро. Заметил я ее только перед самой своей остановкой. Почувствовал, кто-то смотрит. Поворачиваюсь – она, дорогуша. Глаза пуще прежнего ясные и невинные. А я как раз спешил на «бардак». Мне бы сообразить, что «бардак» никуда не денется. Нет, автоматом выскочил. Потом всю дорогу волосы на голове рвал. И что ты думаешь? Вчера увидел ее на улице. Хотел из машины выскочить, а там перекресток, у светофора. Пока промешкался, стало поздно. Она на переходе стояла. Стоит и смотрит на меня – заметила. Ох, Сашка, какие у нее глаза – олень, Христос и Венера Боттичелли. А фигура! И вот ведь как не везет. В Москве три раза встретились и не познакомились. Ну, бывает же такое. – Шувалов совершенно искренне расстроился. Его потянуло на мрачное, и он вспомнил, как несколько лет назад собирался жениться на дочке одного бездарного, но очень удачливого писателя. Брак не состоялся. Папа-писатель поднял страшный шум. Пообещал упрятать зарвавшегося оборванца либо в Кащенко, либо в тюрьму, и Шувалов отступил. Знал, что папа не задумываясь поломает ему жизнь, поскольку его писательская деятельность была лишь красивым фасадом, а что за ним – все знали, но об этом не принято было говорить.

Расчувствовавшись, Шувалов заодно отматерил и своих бывших тещу с тестем, а с них перешел на цены и порядки. Так бы и договорили они до закрытия, если бы к ним не подошла странного вида девушка лет восемнадцати. Она была высокой, изящной, с милой детской мордашкой, но удивительно неряшливо для своего возраста одета. Девушка заговорщицки подмигнула и показала Шувалову мужские часы без ремешка. Часы были не новые, пролетарские и не интересные даже для разглядывания. Шувалов, едва бросив на них взгляд, отрицательно помотал головой.

– Десятка, – не скрывая надежды, сказала девушка.

– Ну и что – десятка? – ответил Шувалов. – Куда мне их девать? Вон, хочешь, купи банджо.

– Ты выпить, что ли, хочешь? – поинтересовался Зуев.

Девушка радостно кивнула и убрала часы в карман мятого пальтишка.

– Ну, с этого и надо было начинать, – важно сказал Шувалов. – Только здесь как-то не очень.

– Да, – с той же значимостью поддержал его Зуев. – Пиво – помои. Народу как на вокзале.

– Воздух несвежий, – подхватил Шувалов и обратился к другу: – В «Золотой рожок»?

– Ни в коем случае! – возмутился Зуев. После двух кружек он почувствовал себя лучше и уверенней. – В «Каштан», конечно. И поприличнее, и поближе, и давно там не были. И вообще, с девушкой… – он картинно приподнял одну бровь и даже привстал на цыпочки. – В «Золотой рожок» нужно ходить с шестиствольным пулеметом и тремя телохранителя. Непьющими телохранителями. Чтоб стояли возле столика и вылавливали из воздуха летающие стулья и бутылки.

Девушка слушала болтовню друзей и не знала, серьезно они говорят или издеваются. Заметно было, что она еще не успела сделаться Мальвиной, то есть, завсегдатаем пивных. У нее был замечательный, почти детский цвет лица и яркие осмысленные глаза. Они немного более чем надо блестели, но ведь в пивных пьют не молоко и не ананасовый сок, и блеск глаз здесь скорее норма, чем отклонение от нее.

Еще немного побалагурив, Зуев с Шуваловым учтиво предложили девушке пройти вперед и сами последовали за ней.

Всего несколько минут понадобилось нашей компании на то, чтобы преодолеть расстояние от Покровки до Ждановского парка. У Шувалова не успела высохнуть на губах покровская пена, а Зуев не докурил сигарету, прикуренную в пивной, как они вышли из такси и очутились у входа в известную каждому жителю Таганки шашлычную с ботаническим названием «Каштан». Кто его знает, почему этой шашлычной дали такое романтическое название. Ведь нет в Ждановском парке каштанов, как нет ни платанов, ни кипарисов, ни баобабов. С таким же успехом можно было назвать это заведение общепита «бананом» или «араукарией». Так же играли бы там на электроинструментах «мальчики» в белых рубашечках с концертными бабочками. Так же подавали бы цыпленка табака и оливье, потому как шашлыка в этой шашлычной отродясь не водилось.

Сдав пальто в гардероб, наши друзья поднялись на второй этаж и без труда нашли себе свободный столик. Посетителей было немного, оркестр отдыхал, а официантов не было видно и вовсе. Шувалов долго хлопал в ладоши, вызывая официанта поговорить, а Зуев уже давно плел девушке что-то о заморских странах, где, по его словам, за сотню монгольских тугриков можно купить подержанный воздушный корабль и отправиться на нем в неизведанные, девственные земли, населенные длинношеими жирафами и белыми, как сорочка музыканта, носорогами.

Наконец появился веселый официант. Он жевал на ходу и пальцами делал какие-то знаки музыкантам. Те сразу принялись перемещаться по своей площадке. Они поправляли провода, трогали пальцами струны, подсказывали друг другу ноты и после небольшой паузы вдруг разом ударили по инструментам, да так энергично, что у одного посетителя изо рта вывалился недоеденный кусок курицы, а другой облил свою даму шампанским.

Два часа пролетели как две минуты. Друзья пили водку и закусывали «столичным» салатом. А когда девушка сползла под стол, официант попросил Шувалова вывести ее на свежий воздух.

На улице давно стемнело, и рыжий свет фонарей едва пробивался сквозь мокрые ветви ясеней. Скамейку в этом парке трудно было найти даже при дневном свете, а уж ночью просто невозможно. Позаимствовав у гардеробщика газету, Зуев с Шуваловым расстелили ее под самыми окнами шашлычной, на гранитных ступеньках, и здесь же положили девушку, которая совсем еще недавно так хотела выпить.

Вернувшись на второй этаж, друзья не долго сидели за своим столиком. Зуев расплатился с официантом и потащил Шувалова прощаться с музыкантами. Заодно они продали бас-гитаре надоевшее банджо, прихватили с чьего-то стола распечатанную бутылку шампанского и вскоре очутились на улице. Шувалов – с разбитой губой и вывихнутой правой рукой, а Зуев – с расквашенным носом. Но что такое разбитая губа и расквашенный нос? Мелочь жизни. Люди гораздо менее пьяные, чем наши герои, падают с последних этажей высотных домов и остаются целехонькими, а на следующий день рассказывают на службе о свободном полете. Люди гораздо менее пьяные на полной скорости всаживают свои автомобили в столбы и деревья, дома и другие автомобили и опять же остаются живыми и невредимыми. Такое впечатление, будто пьяного человека вообще невозможно ни убить, ни покалечить. Бросай его с самолета, крутись на нем танковыми гусеницами, он все равно поднимется, икнет и поплетется домой заживлять болячки.

Обсудив неравную стычку, Зуев и Шувалов долго еще болтались по Таганке. Затем они прыгнули в проходящий троллейбус, но им там быстро надоело. Тогда они выскочили из него и потребовали у подъехавшего таксиста водки. Нашлись и водка, и сигареты, и темный, как амазонская сельва, куст, под которым друзья ополовинили бутылку. Что было потом, не помнили ни Шувалов, ни Зуев. Но ведь что-то же было. Ведь так не бывает, что ничего не бывает. И действительно, случилось еще много всего. Была милиция и удачный побег от нее. Было шараханье по Курскому вокзалу и расплывчатые лица проводников. Было желание, уехать в теплые края, но не нашлось билетов, хотя в это время года купить билет не составляет труда.

Есть все-таки какой-то бог – покровитель пьяных и сумасшедших. Трудно трезвому человеку без билета забраться в вагон – у проводников глаз наметан, а Зуев с Шуваловым не только сели, но и тут же улеглись спать на третьих полках, чтобы не было видно снизу.

Да, время путешественников у нас давно прошло. Если у тебя нет соответствующей бумаги, тебя запросто могут объявить бродягой, асоциальным элементом и даже сумасшедшим, ведь бродяжничество, как известно, зло, а зло наказуемо. А где-то такие же безумцы всю жизнь бороздят океан на каких-то сомнительных посудинах, катаются по Африке в поисках исчезающей экзотики или ищут апокрифические сокровища. Шувалов не раз жаловался Зуеву, что его единственная мечта – путешествия – как официальная профессия вымерла. Что вид рязанской пивной или харьковского вокзала не может заменить ему Ниагарского водопада и египетских пирамид. Что двухнедельного отпуска хватает только на то, чтобы выспаться и заскучать. А отпускных денег, чтобы раздать долги и купить сыну за полтора рубля резиновую собачку с пищалкой. Зуев в таких случаях слушал внимательно и с пониманием. У него тоже была мечта, неосуществимая, как полет в соседнюю звездную систему. Зуев мечтал о выставке своих картин где-нибудь за пределами собственной комнаты в коммунальной квартире. Ну, хотя бы на бульваре под деревьями. Некоторые из знакомых считали работы Зуева странными, а кому-то они нравились. Друзья хвалили Зуева, но ему этого было мало. Он злился, и, напившись, часто рвал их, чтобы на следующий день жестоко пожалеть об этом.

Ну, мечты – мечтами, а жизнь – жизнью. И утро пришло к нашим героям в виде свирепого огненного ангела с железной пикой наперевес. Как же больно свет хлестал по глазам. Какими тесными казались Зуеву и Шувалову их черепные коробки, и какими чужими – желудки.

Чтобы проверить, спит ли его друг, Зуев громко застонал и с трудом приоткрыл один глаз. Сквозь огненное марево, маячившее перед ним, он разглядел неясные очертания Шувалова, а затем и услышал его мертвый голос:

– Вниз головой, чтоб не мучиться, – простонал Шувалов.

– Лучше в окно – вернее, – ответил ему Зуев.

Оба на некоторое время замолчали, потому что слова давались с таким трудом, будто их приходилось вытягивать из самой середины мозга ржавым рыболовным крючком. Но внизу кто-то зашевелился, и после этого послышался дребезжащий старческий голосок: