— Быть может, вы ломаете голову еще над одним вопросом, — добавил Старик Пратер, — как она туда попала. Как я говорил, ее нашел садовник. Сначала я заявил, что она упала, потом поправился и сказал, что прибыла. Поправка была не вполне корректной: есть доказательства того, что она упала — в березовой рощице некоторые ветки поломаны. Это может может служить свидетельством движения цилиндра среди крон деревьев.

— Вы сказали «упала», — подчеркнула Мэри. — Упала откуда?

— Толком не знаем, но имеем определенные гипотезы на сей счет. Несколько ночей назад к западу отсюда что-то случилось. Сообщали, что среди холмов упал самолет. Как вы, может быть, помните, это дикая и пересеченная местность. Несколько человек видели, как он упал, были высланы поисковые группы, но штука в том, что никакого самолета не было! В выпуске новостей указывали, что наблюдатели могли посчитать самолетом падающий метеорит. Совершенно очевидно, что кто-то сюда вмешался и замял это дело. Я сделал несколько аккуратных запросов своим вашингтонским друзьям, и по всему выходит, что упал космический корабль. Не из наших, наши все наперечет. Предположение заключается в том, что это мог быть инопланетный корабль.

— А вы решили, что машина времени свалилась с чужого космического корабля, — подытожил Леонард. — Он сломался и…

— Но зачем инопланетному кораблю машина времени? — спросила Мэри.

— Это не машина времени, — вмешался я. — Это двигатель времени. Двигатель, использующий время в качестве источника энергии.

3

Уснуть я не мог, и потому решил немного пройтись. Луна над восточными холмами только что взошла, и ее болезненного света едва-едва хватало на то, чтобы разогнать тьму.

Спать я не мог. Я закрывал глаза и пытался задремать, но они открывались сами собой, и я просто глазел в потолок — а вернее, в темный прямоугольник на месте потолка.

«Надо же, — думал я, — двигатель времени! Время в качестве топлива. Боже мой, значит, я прав!» Если эта штука в березовой роще действительно окажется двигателем, то прав был я, а все остальные заблуждались. И более того — если время можно использовать в качестве энергии, то Вселенная открыта для нас — не только ближайшие звезды, не только наша Галактика, а вся Вселенная, все ее самые отдаленные уголки. Ведь если можно манипулировать временем — а использование его в качестве источника энергии свидетельствует, что такие манипуляции возможны — то никакие космические расстояния нам больше не помеха, и никогда уже не пойдут в расчет, а человек сможет отправляться, куда только пожелает.

Я смотрел на звезды и готов был крикнуть им: «Теперь расстояние для нас больше не в счет! Пусть вы далеки, пусть ваши сестры безумно далеки, далеки настолько, что ни один лучик света, рожденного в их яростно пламенющих недрах, не в состояниии достичь нашего взора — но зато нам самим теперь под силу достичь даже тусклых, даже самых невидимых звезд!»

Вот что я хотел им крикнуть, но конечно же, не стал. Нет смысла кричать на звезды: для этого они слишком безлики.

Я прошел немного вдоль дороги, а потом свернул на дорожку, ведующую в сторону высившейся на холме обсерватории. Поглядев налево, я подумал: «Вот за этим возвышением, в березовой рощице у пруда…» Пытаясь представить лежащий в березовой роще цилиндр, я в тысячный раз задавался вопросом, то ли это, о чем я думаю.

Когда я миновал поворот извилистой дорожки, со скамейки молча встал сидевший там человек. Я остановился, немного испугавшись его внезапного появления — я-то думал, что в такую пору смогу побыть один.

— Чарли Спенсер? — спросил человек. — Неужто Чарли Спенсер?

— Не исключено, — ответил я. Его лицо скрывалось в тени, и узнать его я не мог.

— Прошу прощения, что прервал твою прогулку. Я думал, я здесь один. Я Кирби Уинтроп — может, ты меня не помнишь.

Я порылся в памяти, и это имя тут же всплыло:

— Ты знаешь, помню! Ты был на год или два моложе. Я частенько гадал, кем же ты стал.

Это, разумеется, было чистейшим вымыслом; с какой стати мне о нем думать?

— Я остался, — сообщил он. — В здешнем воздухе есть что-то такое, что проникает в кровь. Преподаю помаленьку, но больше занимаюсь исследовательской работой. Старик Пратер затащил тебя ради машины времени?

— Меня и других. Что ты знаешь об этом?

— Практически ничего, это не моя область. Я кибернетик — потому-то и остался здесь. Я часто подымаюсь на холм, когда здесь тихо, и погружаюсь в размышления.

— Когда речь заходит о кибернетике, то тут я дурак-дураком.

— Это довольно обширное поле деятельности. Я работаю над интеллектом.

— Подумать только!

— Над искусственным интеллектом, — уточнил Кирби.

— А что, машина может стать разумной?

— На мой взгляд, да.

— Ну что ж, чудесно. Желаю тебе успехов.

Я чувствовал, что теперь, когда появился новый человек, с которым можно поговорить о своей работе, на него напала охота почесать языком; зато у меня никакой охоты стоять и среди ночи выслушивать его излияния как-то не было.

— Пожалуй, пойду обратно, — сообщил я. — Стало холодновато. Может, теперь смогу заснуть.

Я повернулся, чтобы уйти, и вот тут он меня и спросил:

— Чарли, я хочу спросить тебя об одной вещи. Сколько раз за свою жизнь ты сообщил собеседникам, что получил образование в Енотовом Ручье?

Вопрос настолько меня ошарашил, что я вновь повернулся лицом к нему:

— Курьезный вопрос.

— Может, оно и так, но все-таки — сколько?

— Не больше, чем требовалось, — ответил я, минуту поколебался, ожидая, что он заговорит, но он молчал, и тогда я решил подвести черту. — Рад был повидаться, Кирби, — и направился к зданию.

Но он снова позвал меня, и я снова обернулся.

— Еще вопрос: что тебе известно об истории Енотова Ручья?

— Ничегошеньки, и даже неинтересно.

— А вот мне было интересно, и я кое-что проверил. Ты знаешь, что сюда не вложено ни цента государственных денег? За всю его историю не было никаких субсидий на исследовательскую работу. Насколько мне известно, за ними даже не обращались.

— В свое время были сделаны какие-то пожертвования. В восьмидесятых некто по имени Крамден вложил сюда денежки, и Крамден-Холл назван в его честь.

— Это так, да только никакого Крамдена не было и в помине. Кто-то вложил деньги от его имени, да только никакого Крамдена на свете не было. Вообще не было людей с таким именем.

— А кто же тогда был?

— Не знаю.

— Ну, — сказал я, — по-моему, теперь это роли не играет. Енотов Ручей на месте, а остальное не в счет.

Я снова повернулся, и на этот раз он дал мне уйти.

Я сказал ему, что рад был повидаться, хотя никакой радости не испытывал: я ведь его почти и не помнил. Кирби был для меня просто именем, пришедшим из прошлого, я даже не помнил его лица. Кстати, оно так и осталось именем без лица: он стоял спиной к луне, и лицо скрывалось в тени.

А потом, еще эти глупые расспросы о том, сколько раз я поминал Енотов Ручей и кто жертвовал на колледж. Чего же Кирби добивался, и что его так волновало? «Во всяком случае, — решил я, — мне на это начхать». Я не собирался торчать тут настолько долго, чтобы это начало меня трогать.

Дойдя до основания ведущей в Крамден-Холл лестницы, я обернулся и через дорогу обозрел прилизанный пейзажик, уютно приткнувшийся в ее изгибах.

«Енотов Ручей, — подумал я. — Бог ты мой, ну, конечно же, это Енотов Ручей!» О таком месте никогда не станешь упоминать без особой нужды, потому что название звучит как-то уж слишком кондово, и люди сразу начинают спрашивать, а где это, да что там за школа — а ответов-то и нет. «Не слыхал ни разу, — скажут тебе, — а ведь такое интересное название!»

И уж тогда не скажешь, что они не слыхали этого, потому что и не должны, потому что он заботливо упрятан подальше, и получил свое кондовое название именно для того, чтоб ни один человек в здравом уме и трезвой памяти на вздумал ехать сюда учиться. И нельзя даже сказать, что не студенты выбирают школу, а школа выбирает студентов, что для вербовки интеллектуалов отправляют специальные миссии, как другие колледжи отправляют миссии для вербовки здоровяков в футбольные команды. Вообще-то «интеллектуалы» — сказано слишком уж сильно, поскольку далеко не все мы — а я тем более — были такими уж мозговитыми. Скорее, от нас требовалось наличие каких-то специфических способностей, хотя никто толком не знал, каких именно — вроде особого подхода к решению проблем и некой философии, тоже несформулированной; разумеется, кое-кто ведал в этом толк, но наверняка не приглашенные в Енотов Ручей избранники. Мы так и не поняли, ни как нас отыскивали, ни кто за этим стоит. Я-то всю жизнь считал, что правительство: процесс отбора осуществлялся с какой-то увертливой скрытностью, характерной для работников спецслужб. Хотя, если Уинтроп не соврал, правительство тут ни при чем.

Конечно, далеко не все из нас устроились столь благополучно, как следовало ожидать — взять хотя бы меня. А Мэри… ну, Мэри, наверно, тоже. Помнится, во время учебы она проявляла такой интерес к экономике, что это огорчало Старика Пратера — наверно, и многих других тоже; а потом от экономики перекинулась на музыку, что было еще дальше от того идеала, к которому стремился колледж. Вот Леонард — другое дело; он был одним из счастливчиков: блестящий математик, продвигающий науку из области логики в область интуиции, положив начало многообещающему прорыву к пониманию не только устройства, но и смысла существования Вселенной.

Я немного постоял, глядя на газон и огибающую его дорогу; пожалуй, ждал, что пагода вот-вот появится, но она так и не появилась, и я ушел в дом.

4

Машина времени выглядела именно так, как ее описал Старик Пратер. Цилиндр заклинило между березовых стволов; обводы его были немного нечеткими, словно мерцали, но не настолько сильно, чтобы его нельзя было разглядеть. Хлама, занесенного из других времен, почти не было — только теннисный мячик да старый ботинок. А пока мы смотрели, исчез и ботинок.

— Перед вашим приездом, — сообщил Старик Пратер, — мы провели кое-какие предварительные исследования; привязали к шесту фотоаппарат и подвинули поближе, чтобы снять всю поверхность — то есть, кроме того бока, что на земле. Первый фотоаппарат пропал — если подобраться к ней слишком близко, то можно сдвинуться во времени, что ли — но второй аппарат остался у нас, и на снимках мы нашли кое-что любопытное. У самой земли, за березой, есть нечто вроде регулятора.

Старик Пратер вынул из-под мышки принесенную папку, и мы сгрудились вокруг, чтобы поглядеть на фотографии. Две из них действительно показывали что-то вроде ручки управления — круглую заплату на металле цилиндра. На ней не было никакой маркировки, только три небольших выступа по краю ее окружности — должно быть, раньше они были связаны с каким-то механизмом управления.

— И все? — спросил Леонард.

— Есть еще пара зазубренных пятачков на разных концах цилиндра, — ответил Старик Пратер, подыскивая соответствующие снимки, — и все.

— Должно быть, они остались на тех местах, — пояснил я, — где двигатель времени крепился в корабле — если это действительно двигатель времени и в самом деле стоял на космическом корабле. Зазубрины появились, когда сломался крепеж двигателя.

— Я гляжу, ты в этом почти уверен, — не без издевки сказал Леонард.

— Только так, — отрезал я, — можно дать исчерпывающее объяснение случившемуся.

— Сдается мне, — заметил Леонард, — нужен еще кто-то, кроме нас троих. Чарли здесь единственный, кто имеет представление о том, что такое время и…

— Мои познания на сей счет, — перебил я, — лишь теоретические. Я понятия не имею, как запустить подобную конструкцию, а работать с ней наощупь нельзя. Если это двигатель времени, то он работает на холостом ходу; но мы по-прежнему не знаем, на что способна сила времени. Быть может, она не очень велика, но не исключено, что она варьируется. Если мы начнем тыкаться в этот двигатель и вдруг включим его на всю катушку…

— Могу представить, — мрачно кивнул Старик Пратер. — Но если это случится, то лучше уж не выносить сор из избы. Не по душе мне делиться этим открытием с кем-нибудь еще — тем более с правительством. А кроме правительства обратиться не к кому.

— Работать с нашей машиной времени было бы проще, — вмешалась Мэри, — если вытащить ее из этой рощи на открытое место, где к ней легче подступиться и можно ее вертеть.

— Мы думали на эту тему, — ответил Старик Пратер, — но побоялись подходить слишком близко. Конечно, мы могли бы ее извлечь, но…

— По-моему, — сказал Леонард, — лучше ее пока не касаться. Малейшее сотрясение может запустить механизм, и тогда… Беда наша в том, что приходится тыкаться вслепую, даже не имея понятия, что попало к нам в руки. Вот если б выключить ее — но хотел бы я знать, как это сделать. Может, этим диском управления, если допустить, что это выключатель. И потом — как к ней подобраться, чтобы повернуть его?

— Вы сказали, что Колченогий достал книгу, — повернулась Мэри к Старику Пратеру. — Как он это сделал? Он что, просто подошел и взял?

— Он умудрился зацепить книгу при помощи мотыги.

— А может, — предложил Леонард, — в мастерских сумеют сладить какую-нибудь штуку для работы с этим диском? Приладят на длинной ручке, чтобы дотянуться до него. Вполне можно зацепиться за эти пупырышки, и если у нас будет подходящий захват, то дело в шляпе.

— Великолепно, — согласился я, — вот только в какую сторону крутить?

Но я начал об этом беспокоиться слишком рано. Захват-то в мастерских сделали, по фотографиям. В первый раз он оказался чуточку маловат, но второй пришелся точка в точку, да только без толку — он все равно проскальзывал мимо бугорков на диске, словно они были смазаны маслом, и ухватиться за них не было никакой возможности. Мастерские неустанно совершенствовали захват, не прерываясь даже на ночь, но и нам, и слесарям уже стало ясно: этот номер не пройдет.