— Милый старый Билл… Он не Бог весть как воспитан, но сердце золотое…

Льюис молчал. Он был в ковбойском костюме, с платком на шее, небритый и задумчивый.

— К тому же, — добавила я, — он настоящий друг. Что за сцену вы снимаете?

— Убийство, — сказал Льюис спокойно. — Я убиваю одного типа, который изнасиловал мою сестру. Похоже, ему пришлось потрудиться.

Мы медленно направились к съемочной площадке. Потом Льюис ушел, чтобы подготовиться. Я оглянулась вокруг. Ассистенты Билла все тщательно подготовили, но он все равно выкрикивал оскорбления. Все понимали, что он просто не владеет собой. Голливуд и алкоголь его добили.

К столикам с коктейлями уже подходили самые нетерпеливые. Добрая сотня людей столпилась возле камеры, толкалась среди декораций. Я в том числе.

— Майлз, крупный план, — прорычал Билл. — Где он?

Льюис спокойно подошел. В руке у него был винчестер. Он казался рассеянным, как всегда, когда ему надоедали.

Билл нагнулся и, посмотрев в камеру, начал ругаться:

— Плохо, очень плохо. Льюис, вскиньте винтовку, цельтесь в меня. Черт побери, что у вас за идиотский вид? Мне нужна ярость, понимаете, ярость… Сделайте что-нибудь с лицом: вы же убиваете подонка, который трахнул вашу сестру… Так, так, уже лучше… Очень хорошо… Теперь стреляйте… ну…

Я не видела Льюиса, он стоял ко мне спиной. Раздался выстрел, Билл схватился за живот, хлынула кровь, и он упал. На мгновение все замерли, потом бросились врассыпную. Льюис с обалдевшим видом разглядывал ружье. Я повернулась к пахнущей плесенью стенке декорации, и меня вырвало.

Полицейский был отменно вежлив и логичен. Очевидно, что кто-то заменил холостые патроны на боевые, очевидно, этот кто-то был одним из многочисленных врагов Билла Маклея, и также очевидно, что этот кто-то — не Льюис, едва его знавший и казавшийся достаточно благоразумным, чтобы не совершать убийства на глазах у сотни людей. Льюиса даже принялись жалеть, а его молчание и угрюмый вид приписали нервному шоку. В самом деле, кому приятно стать орудием преступления. Мы вышли из полицейского участка около десяти часов, с несколькими другими свидетелями, и кто-то предложил пойти выпить, тем более что нам это не удалось на банкете у Билла. Я отказалась, Льюис тоже. На обратном пути мы не произнесли ни слова. Я была совершенно без сил, у меня не осталось даже гнева. «Я все слышал», — просто сказал Льюис, когда мы подошли к двери. Я ничего не ответила. Только пожала плечами, приняла три таблетки снотворного и мгновенно заснула.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лейтенант полиции с тоскующим видом сидел у меня в гостиной. Красивый мужчина, ничего не скажешь, — серые глаза, полные губы, только немного худощав.

— Вы же понимаете, это простая формальность, — говорил он. — Но вы действительно ничего больше не знаете об этом парне?

— Ничего.

— И он живет здесь уже три месяца?

— Ну да!

Я говорила как бы извиняясь:

— Вы, должно быть, считаете, что я не очень любопытна?

Он поднял свои черные брови, и лицо его приняло выражение, которое я часто замечала у Пола:

— Это еще мягко сказано.

— Видите ли, — возразила я. — Мне кажется, все и так слишком много знают друг о друге, это довольно утомительно. Известно, кто с кем живет, на какие деньги, кто с кем спит, кто что думает о себе… ну… и многое другое. Немного тайны, для разнообразия, а? Вам это не кажется заманчивым?

Ему явно так не казалось.

— Это зависит от точки зрения, — сказал он холодно, — и вряд ли устроит следствие. Естественно, я не считаю, что он умышленно убил Маклея. Насколько я понимаю, он — единственный, к кому Маклей относился нормально. Но тем не менее стрелял именно он. И для его карьеры будет лучше, если на суде я представлю его как пострадавшего.

— Расспросите его сами, — сказала я. — Я знаю, что он родился в Вермонте. И больше, пожалуй, ничего. Разбудить его? А может, хотите еще кофе?

Это было на следующий день после убийства. Лейтенант Пирсон поднял меня с постели в восемь часов. Льюис еще спал.

— Благодарю вас, с удовольствием, — сказал он. — Мадам Сеймур, извините, но мне придется задать вам нескромный вопрос. В каких вы отношениях с Льюисом Майлзом?

— Ни в каких, — ответила я. — Между нами нет ничего такого, что вы, вероятно, имеете в виду. Для меня он еще совсем ребенок.

Пирсон посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся.

— Уже очень давно я не испытывал желания поверить женщине.

Я льстиво засмеялась. На самом деле было просто стыдно не помочь этому бедняге, этому несчастному стражу порядка, копающемуся в такой ужасной, запутанной истории. С другой стороны, говорила я себе, будь он толстым, лысым и грубым, мои гражданские чувства сразу же весьма бы ослабели. К тому же я засыпала на ходу — давало о себе знать вчерашнее снотворное.

— Перед парнем открывается прекрасная карьера, — сказал Пирсон. — Он замечательный актер.

Я застыла с кофейником в руках.

— А вы откуда знаете?

— Мы вчера посмотрели отснятую пленку. Согласитесь, очень удобно для полиции — заснятое убийство. Не надо проводить следственный эксперимент.

Мы разговаривали через открытую в кухню дверь. Я глупо засмеялась и облила пальцы кипятком. Он продолжал:

— Лицо Льюиса там крупным планом. Надо сказать, оно наводит дрожь.

— Думаю, Льюис будет великим актером, — ответила я. — Это общее мнение.

Я схватила бутылку виски, стоявшую на холодильнике, и хлебнула прямо из горлышка. На глазах выступили слезы, но зато утихла дрожь в руках. Я вернулась в гостиную и как ни в чем не бывало подала кофе.

— Как вам кажется, у Майлза не было никаких причин убивать Маклея?

— Ни малейших, — сказала я твердо. Итак, я стала соучастницей. И не только в собственных глазах, но и с точки зрения закона. Все тюрьмы штата были готовы распахнуть передо мной двери. Что ж, тем лучше, сяду в тюрьму и наконец-то успокоюсь. Внезапно я подумала, что Льюис может во всем признаться. Тогда я оказываюсь не только соучастницей преступлений, но и их подстрекательницей, а это пахнет электрическим стулом. От ужаса я закрыла глаза: все, решительно все было против меня.

— К сожалению, мы тоже так думаем, — услышала я голос Пирсона. — Извините, я хотел сказать — к сожалению для полиции. Этот Маклей, кажется, был большой скотиной, и кто угодно мог войти в реквизиторскую и заменить патроны. Там нет даже охраны. Это, видимо, безнадежное дело. А я сейчас так измотан.

Он начал жаловаться, но это меня не удивило. Все известные мне мужчины — будь то полицейские, почтальоны или писатели — обязательно рассказывают мне о своих неприятностях. Такой уж у меня дар. И даже налоговый инспектор описывает мне свои ссоры с женой.

— Который час? — спросил сонный голос, и на лестнице появился Льюис в халате, протирая глаза.

Он, видимо, прекрасно выспался, и это меня разозлило. Он может убивать людей, сколько ему угодно, но пусть тогда не храпит в своей постельке, а сам встречает полицейских, пришедших ни свет ни заря.

Я его сухо представила. На его лице не возникло ни тени испуга. Он пожал руку Пирсона, слегка улыбнувшись, попросил разрешения налить кофе, и мне даже показалось, что он спросонья собирается спросить, не сержусь ли я за вчерашнее. Только этого бы еще не хватало. Я сама налила ему кофе, он уселся рядом с Пирсоном, и допрос начался. Я узнала, что этот обаятельный преступник родился в очень хорошей семье, прекрасно учился, приводя в восторг всех преподавателей. И только тяга к бродяжничеству и переменам помешала ему сделать блестящую карьеру. Я слушала все это с открытым ртом. Оказывается, этот мальчик был достойнейшим гражданином до того, как попал в лапы к Дороти Сеймур, роковой женщине номер один, четырежды толкнувшей его на преступление. И это я, за всю жизнь не убившая даже мухи без содрогания, именно я во всем виновата!

Льюис спокойно объяснил, что он, как обычно, взял винчестер на столе в реквизиторской, и ему даже в голову не пришло его проверить, потому что вот уже восемь недель подряд все палили из него почем зря без всяких неприятностей.

— А что вы думаете о Маклее? — вдруг спросил Пирсон.

— Пьяница, — ответил Льюис, — горький пьяница.

— Какие чувства вы испытали, когда он упал?

— Никаких, — холодно ответил Льюис. — Я удивился.

— А сейчас?

— И сейчас никаких.

— И мысль о том, что вы убили человека, не мешает вам спать?

Льюис поднял голову и в упор посмотрел на Пирсона. Я почувствовала, как у меня на лбу выступил пот. Льюис развел руками.

— Я об этом даже не думаю, — ответил он. Я знала, что он сказал чистую правду, и, к моему изумлению, именно этот ответ убедил Пирсона в его невиновности лучше всего остального. Он встал, вздохнул и закрыл свой блокнот.

— Все, что вы мне рассказали, было проверено сегодня ночью, мистер Майлз. Мне очень жаль, что я вас побеспокоил, но таков порядок. Мадам, я вам бесконечно признателен.

Я проводила его до машины. Он пробормотал что-то вроде предложения выпить как-нибудь вместе по коктейлю, я поспешно согласилась. Когда он отъезжал, я обольстительно ему улыбнулась, во все тридцать два зуба. Потом вернулась домой. Меня била дрожь. Льюис, очень довольный собой, маленькими глоточками пил кофе. Тут меня прорвало.

Я схватила подушку и швырнула ему в голову, потом бросила подвернувшуюся под руку чашку. Я кидала не прицеливаясь, ну и, конечно, попала чашкой ему в лоб. У него хлынула кровь, и я снова зарыдала. Уже второй раз за этот месяц и за последние десять лет.

Я упала на диван.

Льюис положил голову на мои руки, по пальцам потекла теплая кровь. Я спросила себя — почему той ночью, на пустынном шоссе, полгода назад, когда я держала в руках эту же голову и пыталась остановить эту кровь, — почему у меня не возникло никакого предчувствия? Надо было оставить его там и убежать или просто прикончить. Рыдая, я отвела Льюиса в ванную, промыла рану спиртом и налепила пластырь. Льюис ничего не говорил и выглядел очень смущенным.

— Вы испугались, — сказал он удивленно. — Это же глупо.

— Глупо… — сказала я с горечью. — Со мной под одной крышей живет тип, отправивший к праотцам пятерых человек…

— Четверых, — скромно поправил он.

— Четверых… да какая разница… потом приходит полицейский, будит меня в восемь утра. И вам кажется глупым то, что я испугалась? Ну, дальше просто ехать некуда.

— Нет никакого повода для беспокойства, — сказал он весело. — Вы же сами видели.

— И потом, Льюис… Вы, оказывается, были образцовым ребенком? Прекрасный студент, отличный работник, как великолепно. А я на кого похожа? На Мату Хари?

Он рассмеялся:

— Я же говорил вам, Дороти. Пока я вас не знал, у меня никого не было, я был совсем один. Теперь, когда появилось что-то мое, я его защищаю. Все очень просто.

— У вас не появилось своего, — выпалила я. — Я — не ваша вещь и, насколько мне известно, не ваша любовница. И вы прекрасно знаете, что, если нас не посадят, я собираюсь в ближайшее время выйти замуж за Пола Бретта.

Он резко встал и повернулся ко мне спиной.

— Вы думаете, — произнес он каким-то далеким, глухим голосом, — что, когда вы выйдете замуж за Пола, я не смогу больше жить у вас?

— Не думаю, что это входит в планы Пола, — начала я. — Он вас очень любит, конечно, но…

Я запнулась. Он обернулся и посмотрел на меня с этим своим ужасным выражением, которое я теперь так хорошо знала. Взгляд слепца. Я пронзительно закричала:

— Нет, Льюис, только не это. Если вы дотронетесь до Пола, вы меня больше не увидите. Никогда. Я вас возненавижу, между нами все будет кончено. Кончено навсегда.

"Что кончено? " — спрашивала я себя. Он провел рукой по лбу и очнулся.

Он медленно поднялся по лестнице, словно получив удар ниже пояса. Я вышла из комнаты. Солнце радостно заливало мой старый садик, «роллс», снова играющий роль статуи, холмы вдалеке, весь этот мир, который когда-то был таким мирным и веселым. Я еще немного поплакала о своей разбитой жизни и, всхлипывая, вернулась в дом. Нужно было переодеться. Если подумать, этот лейтенант Пирсон — очень симпатичный мужчина.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Два дня прошли в каком-то кошмаре. Я поедала аспирин и впервые в жизни попробовала транквилизатор. Он подействовал на меня ужасно, доведя до полного отупения. Я стала подумывать о самоубийстве как о лучшем средстве от всех несчастий, и тут разразилась гроза. Точнее, тайфун по имени Анна (и что за мания такая-давать стихийным бедствиям женские имена? ). Он достиг наших берегов. Я проснулась на рассвете от того, что дрожала кровать и за окнами шумела вода. Я ощутила какое-то горькое облегчение. Итак, конец света, все смешалось; Макбет поджидает меня у дверей. Я подошла к окну и увидела, что улица превратилась в реку, по которой плывут пустые машины. Потом обошла весь дом и в другое окно заметила «роллс», качающийся на волнах, как рыбацкая лодка. Примерно в полуметре над водой возвышалась полузатопленная веранда. Я снова поздравила себя с тем, что уделяла не слишком много внимания своему садику: от него наверняка ничего не осталось.

Я спустилась вниз. Льюис стоял у окна, очень довольный. Он поспешил налить мне кофе. В глазах у него было умоляющее выражение, появившееся после убийства Маклея: взгляд ребенка, который хочет, чтобы ему простили гадкую шалость. Я тотчас же приняла неприступный вид.

— Сегодня невозможно идти на студию, — сказал он весело. — Ни одна дорога не действует. И телефон тоже.

— Прелестно, — заметила я.

— К счастью, я вчера у Тоджи купил два бифштекса и кексы, как вы любите, с фруктами.

— Спасибо, — произнесла я с достоинством. Но я тоже была довольна. Можно не ходить на работу, сидеть в халате и есть восхитительные пирожные от Тоджи… Что ж, это не так плохо. К тому же я сейчас читала захватывающую книгу про роскошную жизнь аристократов и могла отвлечься от убийств и прочих неприятностей.

— Пол, наверное, разозлился, — сказал Льюис. — Он ведь хотел на выходные съездить с вами в Лас-Вегас.

— Ну, это от нас никуда не уйдет, — ответила я. — К тому же я хочу дочитать книгу. А вы что будете делать?

— Поиграю на гитаре, приготовлю вам поесть, потом можем что-нибудь выпить.

Он сиял от радости. Я на весь день принадлежала только ему. По этому поводу он, должно быть, ликовал с самого утра.

Я не смогла удержаться от улыбки.

— Ну что ж, играйте на гитаре, пока я читаю. Радио и телевизор все равно не работают.

Кстати, забыла сказать, что Льюис иногда брал гитару и наигрывал какие-то странные, грустные мелодии. По-моему, он сочинял их сам. Я забыла, потому что вообще не очень увлекаюсь музыкой.

Он взял гитару и провел рукой по струнам. На улице бушевала буря, а я попивала крепчайший кофе в компании моего ласкового убийцы. Было так спокойно и хорошо, что хотелось замурлыкать. Как мало нужно для счастья, просто удивительно! Суетишься, бьешься, защищаешься, и вдруг — бац! — счастье падает как снег на голову, и забываешь про все неприятности, радуясь каждой минуте и каждой мелочи.

Так прошел день. Льюис, слава Богу, разрешил мне самой приготовить еду, играл на гитаре, я читала. Я с ним совершенно не скучала, он был тихим и ласковым, как кошка. А Пол частенько меня раздражал. Я даже не могла представить себя с ним в подобной обстановке. Он бы обязательно начал чинить телефон, привязывать «роллс», закрывать ставни, помогать мне писать сценарий, говорить о знакомых, заниматься любовью или делать еще что-нибудь… Действовать. А Льюису на это наплевать. Дом мог бы уплыть, как Ноев ковчег, — он продолжал бы задумчиво играть на гитаре. Да, если подумать, этот день, проведенный в эпицентре тайфуна по имени Анна, оказался удивительно чудесным и тихим.

Ночью буря усилилась. Зловеще хлопали ставни, за окном ничего нельзя было рассмотреть. На моей памяти в наших краях еще не случалось ничего подобного. Время от времени «роллс» бился об стену или об дверь, как громадная злая собака, просящаяся в дом. Мне стало страшно. Я находила, что Бог, несмотря на Его бесконечную доброту, в последнее время относится ко мне слишком строго. А Льюис, конечно же, был в восторге, и мой испуганный вид его откровенно забавлял. Слегка раздраженная, я рано ушла к себе, приняла снотворное, что уже вошло у меня в привычку (и это после стольких-то лет, проведенных без единой таблетки), и попыталась заснуть. Бесполезно. Ветер выл, как стая голодных волков, дом трещал со всех сторон, а к полуночи он просто закачался. Прямо над моей головой сорвало часть крыши, и на меня полилась вода.

Я закричала и инстинктивно засунула голову под подушку, потом вскочила, выбежала из комнаты — и упала в объятия Льюиса. Было совсем темно. Он потащил меня за собой, и я ощупью пошла в его комнату. Здесь крыша каким-то чудом сохранилась. (Дом был наполовину разрушен страшным порывом ветра, и вода, естественно, потекла именно на меня.)

Льюис сорвал одеяло с постели и стал меня им вытирать. При этом он приговаривал тоном кучера, успокаивающего старую больную клячу: "Ну, ну… ничего… все пройдет… " Потом он отправился в кухню за бутылкой виски, освещая себе путь зажигалкой, и вернулся абсолютно мокрый.

— В кухне полно воды, — сообщил он бодро. — В гостиной плавают кресла и диван. Эта чертова бутылка тоже плавала, а я за ней. Мебель выглядит ужасно забавно в такой необычной обстановке. Даже холодильник, такой большой и глупый, изображает из себя поплавок.

Мне это не показалось забавным, но я понимала, что он всеми силами пытается меня подбодрить. Мы дрожали в темноте, сидя на его кровати, закутанные в одеяла, и пили прямо из бутылки.

— Что будем делать? — спросила я.