- И иначе можно заработать деньги, встать на рынке и запеть. На рынке голос иметь не важно. Тоже подают.

Частник изучал своих покупателей, догадывался об их потребностях, все более и более он расширял ассортимент своих товаров, открывал все новые воображаемые магазины. Это было похоже на азартную игру. Торговля увлекала косоглазого человека.

- Я сегодня открыл новый магазин, - сказал Локонову Анфертьев. - У меня большой выбор уличных песен, если услышите, что кому-нибудь из ваших знакомых они нужны - прошу вас порекомендовать меня.

- Но ведь они никому не нужны, - возразил Локонов.

- Я знаю, многие молодые люди, чтобы развлечь общество, читают вслух эти песни. Это простое средство стать занимательным человеком, это куда тоньше, чем анекдоты. Я уверен, что этот товар пойдет, - ответил Анфертьев.

- Хорошо, я припомню, - повторил клиент и отошел, закрыв лицо руками, к окошку.

Анфертьев заметил, что клиент его расстроен.

- Любили ли вы когда-нибудь, Анфертьев, - оборачиваясь спросил Локонов.

Анфертьев понимал, что Локонова совершенно не интересует любил ли он, Анфертьев, или нет, что это просто движение души.

Торговец стал думать, какие теперь потребности появятся у покупателя.

- Ему теперь не до снов, - думал он. Анфертьев не хотел терять покупателя.

ГЛАВА 4 ЗЕЛЕНЫЙ ДОМ

Локонов следил издали за своей любовью. Она шла под руку с незнакомым ему человеком. Видно было, что они идут дружно, в ногу. Локонов чувствовал, что они идут, как спешащие и радующиеся всему молодожены, но он не мог оторваться от них и не идти за ними. Локонов шел за ними следом. Все же сомневаясь и ругая себя за переизбыток фантазии.

Он сжимал кулаки и был зол на себя за то, что он преследует их, но остановиться у него не хватало воли.

- Это нечестно, - убеждал он себя. - Я ведь не маньяк, не сумасшедший, чтобы преследовать девушку, не желающую иметь со мной ничего общего. Я должен отстать от них.

Но он все шел и шел за спешащей, весело болтающей, радостной парой. Его соперник был юн, и, очевидно, о чем-то интересном рассказывал, потому что любовь Локонова хохотала. Они останавливались у витрин магазинов и, рассматривая товары, о чем-то беседовали.

- Острят, - с тоскою подумал Локонов.

Ему неприятно было, что с другим его любви весело.

Наконец, пара скрылась в подъезде какого-то дома.

Локонов видел, что незнакомец пропустил ее вперед, а сам последовал за нею.

Локонов остановился, отошел на угол и стал ждать.

Он ждал долго, до боли в ногах, но пара не появлялась.

Чтобы как-нибудь скоротать время, Локонов стал считать. Он досчитал до тысячи, делая к концу все большие и большие паузы, а скрывшиеся не показывались.

Постоял, постоял Локонов, и принялся считать до десяти тысяч.

Он устал считать, а они все не появлялись. Дворник запер ворота и Локонов снова принялся считать.

Дом был какой-то удивительный, зеленый, облупленный, с выступающими на улицу фигурами, с пышным подъездом, с нависающими балкончиками, с удивительно узенькими окнами, с чрезвычайно изогнутой крышей, с газовыми фонарями на извилистых стеблях.

Дом был сдавлен с боков многоэтажными домами без всякой архитектуры, домами, состоявшими сплошь из надстроек, тоже облупленными. Первые этажи этих домов были построены в начале прошлого столетия, а последующие добавлялись по мере роста благосостояния владельцев или по случаю перехода в другие руки.

Переулок был узок, хотя находился в центральной части города, казался забытым,тротуары были чрезвычайно узки и поломаны.

Локонов вообще любил рассматривать архитектуру домов, но такого дома он не встречал в своих частых и одиноких блужданиях.

Этот дом не упоминался ни в книге Курбатова, ни в изящных изданиях предреволюционных лет. Также о нем не упоминалось и в послереволюционных изданиях. Этот дом относился к презираемой всеми архитектурной эпохе, не достаточно отошедшей, чтоб к ней могли отнестись беспристрастно. Это было здание возникшее в эпоху постройки доходных домов, когда считалось, что постройка дома является наиболее выгодным вложением капитала, когда нотариусы, лакеи, официанты копили деньгу с надеждой построить дом и таким образом упрочить свое благосостояние и добиться богатства. Этот витиеватый дом в четыре этажа казался какой-то дикой фантазией, и было чрезвычайно странно, что он построен именно здесь, в этом доходном переулке.

- Который теперь может быть час, - подумал Локонов, - и снова стал считать.

На широкой улице, видной из переулка, исчезли последние прохожие, смолкли звонки трамваев.

Локонов перестал занимать свой мозг цифрами. Он понимал, что ему необходимо уйти, что стоять нечестно, что он унижает себя. Наконец, он нашел в себе достаточно силы воли, повернулся и пошел. Но в это время скрипнули ворота. Локонов почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Он обернулся. Медленно вышла из-под ворот пара. Видя, что деться некуда, Локонов стал за фигуру. Ему показалось, что любовь узнала его и удвоила шаг. Локонову хотелось бежать за ней и объяснить ей, что он попал сюда случайно, что он не думал ее преследовать, что это очень печальное недоразумение, но он понимал, что она ему все равно не поверит.

Захотелось сновидений оскорбившему себя человеку. Пошел он утром к Анфертьеву, но торгаша в это время не было дома. Уже собирался уходить Локонов, когда повстречался с возвращающимся под хмельком Анфертьевым. Высокие идеи одолевали Анфертьева, он мечтал стать поставщиком госучреждения.

- Ведь вот, существует институт мозга, - сказал Анфертьев, обрадовавшись, что нашел собеседника, - Ему несомненно сны нужны, но как связаться с ним? Вот я и не подумал.

Площадка была узенькая, от Анфертьева неприятно пахло винным перегаром и винегретом. Локонову некуда было деться.

- Будет ли государственное учреждение покупать у меня сны? Между тем мой товар ценен, не вам об этом говорить. Ведь если б до нас дошли сны времен французской революции, сны бабефовцев, сны якобинцев, сны времен директории и времен Парижской Коммуны, какой бы это был ценный вклад в бытовую историю революции, - так сказал бы я. - Я вас понимаю, Анфертьев пьяно развел руками и поник, - ответил мне директор, но ведь сметой подобные расходы не предусмотрены. Заключение подобной торговой сделки с частным лицом, действительно, может показаться инспектирующим органам сновидением. Но, между нами говоря, ваше предложение мне кажется ценным. Конечно, советую вам представить не проект с предложением торговой сделки, а просто предложить свои услуги по собиранию снов, может какое-нибудь ежемесячное вознаграждение мы вам и выкроим, может быть мы для приличия придумаем вам какую-нибудь должность. Во всяком случае не теряйте с нами связи.

Анфертьев держал Локонова за пуговицу и не отпускал. Ему хотелось побеседовать и высказать свои сомнения.

- А, может быть, там мне и этого не предложат. Ведь могут не предложить? У нас есть достаточно аспирантов, скажут они мне. Да ведь это все не то, тщетно буду говорить я. Куда вы? - спросил Анфертьев Локонова.

- Я вас провожу, - догнал Анфертьев спешащего Локонова. - Вы куда направляетесь?

- Да я просто в саду посижу, - ответил Локонов.

- Посидим вместе, - предложил Анфертьев, - я для вас лирические сны купил.

Локонов молчал. Ему сейчас не очень-то хотелось снов. Ему только казалось, что он за сновиденьями идет к Анфертьеву.

В сквере сидел статистик, бывший преподаватель пластики Завитков, курил и скучал после ссоры с тещей.

Локонов хотел прошмыгнуть, но Анфертьев подошел к Завиткову. Пришлось и Локонову поздороваться.

- Вот я видел какой сон, - сказал Завитков Локонову. - Стою я на мосту, солнце со всех сторон. И спереди и с боков летают аэропланы в виде золотых рыбок. Весь воздух наполнен ими. Все аэропланы пропадают, остается одна золотая рыбка. У нее испортился мотор. Она лежит на мосту и задерживает движение. Открывает пасть, как рыба, когда засыпает. Из ее пасти вылезает, выходит совершенно нагая девушка, берет меня под руку и говорит:

- У меня есть билет на "Руслана и Людмилу".

- Тут сон прерывается, не понять, что дальше было, - продолжал Завитков, опять я стою и опять летают рыбы. Тут должна быть рыба, в которой эта девушка находится - решаю я - начинает одна рыба опускаться, я бегу к ней, думаю, в ней эта девушка, но в это время падает другой аэроплан. Подбегаю, думаю, в нем она. Падают и падают аэропланы. Я бегаю от одного к другому.

Слова Завиткова прервала тут же сидевшая и следившая за ребенком престарелая няня.

- Экие ты сны, баловень, видишь, - сказала она, - это не сон, а прямо срамота. Вот я тебе расскажу сон, хороший сон. У меня ведь сын на войне погиб. Пошла я в церковь Владимирскую, помолилась Николаю Чудотворцу. "Скажи мне Николай Чудотворец," - говорю я ему, -"где мой сын"?

- Пришел ко мне ночью мой сын и говорит:

- "Я живу далеко."

- "Скажи", - говорю я, - "живой ты или мертвый"?

- "Только тело мое пулей убили, а душа жива. Все мы тут живые, мертвых нет".

- Худенький такой, тощий.

- "Чего ты ешь, как ты живешь"? - спрашиваю я.

- "Да я сыт..."

- Махнул рукой и убежал от меня.

- Эх, ты, - подумал Анфертьев, - я бы его продал. Ничего, я еще эту старушку порастрясу.

Няня взяла девочку и собралась уходить.

- Много ли снов, бабушка, видишь? - спросил Анфертьев, идя рядом со старушкой.

- Ой, родимый, да почти каждый день сны вижу. У меня сны хорошие, очень хорошие!

- Да ты, бабушка, мне их расскажи. Зачем ты там на скамейке при всех рассказала. Они тебе за них ничего не дадут, а я тебе по пятачку за каждый сон платить буду. Покупать буду.

Деревья шумели.

Анфертьев, няня и девочка в ватном пальто были уже за чугунной калиткой. Они шли мимо Михайловского замка.

- Нешто сны можно продавать?

- Почему же не продать, если покупатель есть, - ответил Анфертьев.

- А тебе на что они, сны-то, - спросила старушка, - ты дороже что ли их кому продашь? Я что-то про такую торговлю не слыхала.

- Мало ли, бабушка, чего ты не слыхала, - ответил Анфертьев. - Сон такой же товар, как все: только надо иметь покупателя!

- Отступись! - сказала старушка.

- Держу пари, что вы не знаете, кто такой Жулонбин, - задерживая Локонова, сказал Завитков. - Говорил ли он вам, что он новый Казанова? Он ведь еще гимназистом побывал в Египте и Индии, его отец в свое время был известный директор акционерного общества "Самоход". Карманные деньги, получаемые от родителей, он не тратил на сладости, на оловянных солдатиков, кинематограф, а копил и зашивал в специальные мешочки. К пятнадцати годам у него уже было около пятнадцати тысяч золотом. Читал он авантюрные романы о кладах и хотел стать морским разбойником, иногда повяжет голову полотенцем и стоит перед зеркалом - похож он или нет на пенителя моря. В Сестрорецке мечтал он и о необитаемых островах, куда можно будет складывать добычу, о спасении благородных испанок и о рыцарственном с ними обхождении. Потом французская революция его поразила. Так может быть и у нас - стал говорить он мне, и с еще большим азартом принялся копить золото.

- Вот родители обнищают, - предугадывал он, - а я буду богат и по дешевке черт знает каких ценных вещей сумею накупить, а потом после возвращения старого режима, снова обменяю на золото и стану богатейшим человеком... Мальчиком он стал изучать руководства для любителей редких вещей, посещать музей в сопровождении англичанки, чтоб при покупке не ошибиться, он изучал камеи, майолику, фарфор, медали, монеты, картины. Посещал аукционы, готовился к деятельности. Он ждал наступления революции с нетерпением.

- Революция должна наступить, - говорил он, - это совершенно ясно. Довольно - сто лет пожила Европа спокойно, хватит. Четвертое сословие выступает на арену. Совершенно неизвестно, почему оно должно жить, как скотина. В гимназии его считали красным. Он стал превосходным знатоком французской революции и погрузился в изучение экономических наук. Семнадцати лет плюнул на свое детское накопление. Стал транжирить золото направо и налево. С француженками в фотоминиатюрах стал знакомство завязывать, с кассиршами в кинотеатрах, на лихачах ездить, самозванно студенческую форму носить, поить их белым вином и выдавать себя за графа. Был своим человеком в Луна-парке - борьбу любил.

- Но как же он дошел до такой жизни? - из вежливости прервал Завиткова Локонов.

- Свихнулся, должно быть, - ответил Завитков, - а может просто распустил себя.

* * *

Не в духе вернулся домой Анфертьев после неудачного найма работницы.

* * *

Сумерки сгущались все более и более. Девушка зажгла электричество. Локонов был одет более чем бедно. С самой нежной заботливостью он охранял свой, пришедший в явную негодность, костюм. Как с драгоценным, хрупким предметом обращался он со своими заплатанными и сильно поредевшими брюками. Локонов тщательно избегал резких движений.

Локонов тщетно пытался завязать разговор о зеленом доме и о молодом человеке.

Из окон открывался вид на луну и звезды, на волны крыш и радиомачт. Внизу протекал пустой переулок, впадавший в переделанную из канала улицу. Дальше стояло огромное здание - Дом Культуры и памятник Ленина указывал на него. Позади Ленина был разбит сквер. За сквером возвышалась фабрика-кухня, направо лежал недавно построенный рабочий городок, налево - серенькая деревня.

- Должно быть тогда, в ту ночь, она моего преследования не заметила, иначе она не была бы так спокойна, - подумал Локонов.

- Не разрубить ли сразу гордиев узел, не начать ли так: знаете ли вы самое безвкусное здание в Ленинграде - зеленое с голубыми воротами, построенное в глупом стиле второй империи, витиеватое, как торт из крема... - Но вдруг тогда все знакомство внезапно оборвется. Вдруг Юленька встанет и в негодовании укажет ему на дверь... Нет, это невозможно - тогда снова мрак, никакой цели жизни. Уж лучше неизвестность... Или вдруг скажет: там живет мой жених, или что-либо еще более ужасное скажет, ведь юность доверчива и откровенна.

Локонов дожил до тридцати пяти лет и еще не испытал первой любви. У него не было воспоминаний о первой встрече, о запоминающихся на всю жизнь прогулках, о беспокойстве, о взаимных подарках, о неожиданных восторгах возникающих по поводу самых простых слов, сказанных самым простым голосом. Все тогда многозначительно и многозначно для влюбленного. Тысячи смыслов лучатся из слов, природа наполняется содержанием и становится заметной. Зори и закаты, которые до этого были глупые и потом снова станут глупыми, доставляют невыразимое наслаждение. Внешний мир приобретает рельефность.

Локонову страшно было потерять открывающийся перед ним мир. Ему хотелось, как восемнадцатилетнему влюбленному, просить у Юленьки локон на память, глядеть в ее глаза, взять ее руки и целовать ладони, хотелось, чтобы она гладила его по голове, но тут он вспомнил, что он почти лысый. Он увидел себя посторонними глазами, у него сжалось сердце. Он встал и взял руку Юленьки и нежно поцеловал.

- Куда вы? Как ваша служба? - уже на пороге комнаты спросила Юленька.

- Да, ничего, - ответил Локонов.

Жил Локонов на жалованье своей матушки, служившей сестрой милосердия, несмотря на то, что ему минуло 35 лет, жил на положении несовершеннолетнего. Так как он понимал, что это не совсем хорошо, то говорил знакомым, что он служит агентом по транспорту, что эта служба тем хороша, что когда ему хочется, он может быть свободен. Он по вечерам довольно часто уходил из дома, говоря, что идет на заседание или на собрание.

- Куда ты идешь, сыночек, - спрашивает мать.

- Я иду на заседание, - отвечает Локонов.

- Смотри, не возвращайся поздно, - уговаривает мать.

- Это очень важное заседание, и я вернусь поздно, - твердо отвечает Локонов.

Но, выйдя на улицу и рассматривая номера трамваев, он задумывался.

- Нет, не стоит ехать к Кузору, - думал он, - поеду я лучше к Жулонбину. Да вот и трамвай восемнадцатый идет, а двадцать третьего жди - не дождешься.

Вместо того, чтоб сесть на двадцать третий и поехать к Кузору, как было условлено, он садился на восемнадцатый и ехал в противоположную сторону. Мать рассказывала в это время зашедшим побеседовать знакомым, как занят ее сын. Она была довольна, что ее любимый сын все заработанные деньги тратит на себя, на театры, кинематографы, концерты. Гостья в прическе балкончиком сочувственно кивала головой и жевала воздух вставной челюстью.

- Все же вы живете ничего, - говорила гостья, - другие живут похуже.

Война прошла, а мать Локонова осталась сестрой. По-прежнему она находила, что к ней ужасно идет белая косынка. В холод и зной по-прежнему Марью Львовну можно было видеть в этой косынке бодро шагающей по улицам, стоящей в очередях и судачащей. Ничего что она стала подслеповата и глуховата, ей казалось, что произношение у нее английское. То, это исчезли люди, в которых было все английское, вызывало в Марье Львовне неясную тоску, как если бы исчезло все прекрасное в жизни. Она вспомнила безукоризненные проборы, с иголочки френчи, сладковатый запах английского трубочного табаку.

Близилась новогодняя ночь.

Чтоб провести новогоднюю ночь как люди, престарелая сестра милосердия потащила в комиссионный магазин огромную картину в золотой с зелеными извивающимся незабудками рамке. Картину эту сестра милосердия очень любила и ей жалко было расстаться с нею. По берегу моря идет сильная женщина в венке из красивых роз, с руками, полными красных маков, а за нею - вереница мужчин, скованных цепями.

Локонов не застал своей любви дома. Ему стало грустно. Ему показалось, что предчувствие его сбывается, что несомненно она пошла опять в тот зеленый дом.