— Откуда? — смятённая Эну привстала, озираясь. — Он там сидел... вон там его кабинет...

Боком, волоча упиравшегося участкового, паук засеменил к комнате хозяина и, поджав лапы к бокам, ловко просочился внутрь; там что-то упало, зашуршало — стебель с глазами согнулся над столом, пара лап переворошила мелкие вещицы на столе, выдернула ящики.

— Толстый, хочешь жить. Отвечай.

Хватка ослабла. Толстый вдохнул поглубже, как в последний раз.

— Что... ххх... что вам надо?!

— Связь. Немедленно. Ты сейчас говорил с кем-то обо мне. Я слышал.

— Всё улажено, отец Фойт, — заговорил Толстый торопливо, пока хватало воздуха. — Сегодня вас вывезут. Клянусь Небом!

— Ты сказал «буду с товаром». Кому ты меня продал.

— Никому, чтоб мне судьбы не было! Честные комиссионные...

— Не верю, — щупальца стали свиваться плотней. — Где связь. Эну, Эну, иди сюда, — позвал паук. — Прочитай мне, что тут написано.

Одолевая страх, Эну выскользнула из решётчатого загона.

— Это. И вот это. Ты грамотная.

— Ну да...

— Читай.

— «Оружейный шкаф. Правила пользования оружейным шкафом...»

— Больше не надо. Читай здесь.

— «Огнетушитель».

— Не надо. Откуда Толстый говорил со звёздными,

— Отец, я не видела!

— Где его связь. Передатчик. Ищи. Что это.

— «Только для служебных переговоров», — прочла она замасленную пальцами наклейку. — «Зональная полицейская сеть».

— Здесь.

— Семь, четыре, сорок, восемнадцать, добавочный Шая. Милая, любимая...

— Это связь, — прохрипел Толстый, — код входа... Я соединю... Если вы меня отпустите... Мне надо семь-восемь минут...

— Отец, он врёт! — завизжала Эну. — Он вызвал солдат! они сейчас придут! Надо бежать, отец!!! Они друг с другом говорят через браслеты!

Паук щупальцами вздёрнул Толстого над полом; тот засучил ногами, пытаясь хоть на что-то опереться, лицо его посинело, кожу стало заливать чернильными пятнами, глаза выпучились и закатились вверх.

«Нельзя, — остановил себя Форт. — Нельзя! Мне за одного-то отвечать не знаю сколько; хватит на себя грехи навешивать. Остынь, парень...»

Встряхнув участкового пару раз, он опустил его ногами на пол.

«Буду с товаром» может означать многое, но слишком похоже на работорговлю. Наивно думать, что этот бизнес умер и похоронен в учебниках истории. Это — живое сегодня Галактики. Людей крадут и продают, и далеко не одних девушек. Обученный пилот дорого стоит, а пиратам достаётся дёшево; не раз приходилось слышать, что кое-какие корабли иномирян водят рабы-земляне.

— Ключ, — потребовал паук. — Ключ от клетки.

— Он в замке! — поспешно подсказала Эну.

Лапы стремительно обыскали Толстого, выбрасывая всё из карманов. Плазменный резак сменился роликом призрачной клейкой ленты; полминуты не прошло, как обмотанный участковый, мыча залепленным ртом, оказался на месте Эну.

— Их двое, Шук сказал, — паук перебирал ногами, подыскивая себе место за барьерами. Открытое пространство у двери ограничивали три загородки — одна, до потолка, заслоняла от входящих клетку, другая — вход в кабинет и какую-то дверь, третья — стол дежурного.

— Солдат — двое, — Эну залегла между барьером и клеткой, прикрывая голову руками; она была убеждена, что вот-вот начнётся пальба. — Но есть помощники, они форму не носят. Семеро. Они с дубинками, даже без хлыстов.

«Девять. Лишь бы не одновременно, — подумал Форт. — И, если не повезёт, против меня два лучемёта. Скверная история. Помолимся, чтобы их браслеты не дозванивались до центра, где живёт спецназ».

— Молись, — велел он Эну. — Погромче.

— Ааа... зачем?! — приподнялась она на локтях.

— Для разнообразия, — скрипнул паук. — Делай, что говорю.

— По-красному или по-белому?

— По-быстрому, — Форт через сейсмический датчик автомата отследил шаги снаружи здания, и эти сотрясения приближались.

— О Небо, единственное и необъятное, воззри на мир людской глазом светоча Своего... — запричитала Эну «покаянную» с плаксивыми нотками, и Канэ Тэинии, вошедший по старшинству первым, в недоумении остановился, перейдя порог — что за нелепица? за барьером молится мункэ и доносятся мученические звуки, словно кто-то куском подавился...

«Конечно, лучше бы ей сплясать на середине, это зрелищнее, — размышлял Форт, готовя автомат к броску, — но подставлять её не следует».

— Командир?.. — озираясь, Канэ прошёл глубже в приёмную; за ним заглянул в участок и молодой Муа.

Толстый с горечью понял, что не довёл пуговицу до второго деления — «вызов всего состава».

Тяжёлый удар подошв робота и вопль Канэ означал, что многоногое страшилище выпрыгнуло из укрытия.

Той ночью на ТуаТоу отнюдь не во всех отделениях полиции бесчинствовали роботы.

Ночная сторона планеты почти на двадцать часов погрузилась в элуэ-мои, «тёмную жизнь». Огромное большинство жителей с облегчением сбросило груз дневных забот и предалось сну в надежде, что утром дробь будильника застанет их посвежевшими и готовыми к новым мытарствам. Многим элуэ-мои присудила находиться при исполнении служебных обязанностей — благодать сна не простиралась на полицию, ОЭС, ночные смены на заводах и энергостанциях, умви, официантов и вышибал в местах увеселения, бригады неотложной медицинской помощи и срочного ремонта, валютные рынки и ряд правительских ведомств.

Иных лишили сна недуги, иные сами отказались от него. Выходили на промысел искатели чужого добра; мууны дарили любовь и ласки своим мункэ; затянулись далеко в ночь чьи-то споры и ссоры; сановные белодворцы и богобоязненные миряне искали в сводах Веры ответы Неба на вопросы смертных. В автономии Таомона продолжались захватывающие гонки машин трёх классов — отборочные перед всетуанскими — и фанаты прямой трансляции бесновались у стенных экранов, забыв о праве своих домашних выспаться по-человечески; полулегальный видеоцентр «Пряности Элуэ-Мои» предлагал эротическую программу «Цветок + Цветок», тоже находившую своих ценителей.

Не спали и в скромном храме Облачный Чертог, что на окраине города Гигуэлэ в автономии Хинко.

Храм — белостенное каре келий, молитвенных залов и трапезных — был возведён давным-давно и отличался скромной простотой убранства. Чистота побелки в нём не нарушалась плакатами или лозунгами, что ныне обычно для храмов Белой Веры. Здесь было малолюдно и тихо — заняты едва ли две кельи из каждых десяти, и настоятель велел для экономии не отапливать храм ночью. Если получивший убежище озябнет, он может взять у келаря напольную жаровню.

Облачный Чертог служил убежищем. Об этом свидетельствовали надпись над вратами и белодворские милиционеры в сторожке у врат; их сменщики коротали время в дежурке — по уставу полагалось укреплять Веру в душе молитвами, они же сосредоточенно резались в мак-сэк.

Жаровня в двенадцатой келье бездействовала, и Уле Эмэнии набросил на плечи одеяло. Заметив это, Чахлый Нию прервал монолог, чтобы спросить:

— Затопим?

— Зачем тратиться на эту роскошь? — ответил Уле. — Посидим и так.

— Посидим, — согласился Пономарь Оуа.

— Ты дальше говори, Чахлый, — подбодрил Нию Расстрига Лье, жующий зубочистку. — Языком согреешься.

— А что можно сказать? по-моему, яснее некуда. Профсоюз пилотов продержится месяц-другой, но выплаты из профкассы покрывают разве что треть их расходов. Это высококлассные спецы, жить впроголодь им непривычно, а у многих семьи, учёба детей стоит недёшево. Когда они прекратят забастовку — вопрос времени, а дело, считайте, уже решённое.

— Не думаю, — по слогам, немного нараспев, возразил Уле.

— Тебе ещё раз прокрутить отчёт юристов? — показал ему Чахлый кассету с записью.

— Что такое — позавчерашний отчёт? материал устарел. Тогда не было известно подробностей об аварии судна, нанятого «Вела Акин»...

При упоминании звёздных негодяев Расстрига переломил зубочистку надвое, затем на четыре части, шепча старинное проклятие — что-то из серии «... и век не знай фазы, скрючься и не разогнись». Уле показалось, что заклинания Лье могут оказаться действеннее, чем усилия законников. Скандал с упавшим кораблём на руку забастовщикам, но неделя, две — и эта новость отомрёт. Тем более если фирма докажет, что всему виной военные.

— ...до сих пор неизвестно, почему балкер попал под обстрел, — Уле постарался вернуть себе уверенность. Не хватало ему, активисту Единства, присоединяться к Нию и вносить пораженческий дух в совещание. Не затем он вырвался из Буолиа, чтобы плакаться о пережитом и стонать в изнеможении: «О, я так измучен! о, не надо больше никаких конфликтов!» Он вернулся в рабочую обстановку, смог быстро войти в курс дела и заняться тем, от чего был так долго оторван. Это лучше «пшика» лечило от затяжной тюремной депрессии.

— ...версия юристов о ненадёжности кораблей эйджи кажется мне подходящей. По крайней мере, это веский довод в пользу проверки всех нанятых судов. А «Вела Акин» проверки не хочет. Мало того, что будут задержки в портах и простой, обязательно найдётся что-нибудь такое, разглашения чего фирма боится.

— В ясновидцы метишь?

— Отнюдь. Я просчитываю обстановку... а-ах, — Уле зевнул. — Наши господа, занятые грузовыми перевозками, всегда озабочены одним — удлинить смену, нормативы повысить, а расценки снизить. Профсоюз встаёт им поперёк дороги — и они, чтобы не нарушать законов, поручают звёздным нанять эйджи. Контуанцы арендуют что-то эдакое, по минимуму расходов — лишь бы кое-как летало и вмещало груз. Исправными такие суда быть не могут.

— Можно подумать, у эйджи нет службы технадзора и страховых агентств, — засомневался Оуа. — Торговый флот у них едва ли не больше нашего...

— Ну и что? У дикарей лодчонок всегда больше, чем танкеров у цивилизованной нации.

— Я не про то. Допустили же наши контролёры эти эйджинские консервные банки к посадке на Иколе-2!

— Вопрос — как допустили? И заметь — только на Иколе-2. Нигде в других местах они сесть не могли — по стандартам не проходят. Это к вопросу об их пригодности...

— Весь профсоюз диспетчеров перевешать на вонючих верёвках, — с нажимом высказался Лье. — Зажравшаяся сволота. Им зарплаты хватает, а остальные хоть сдохни. Порядочные выступили бы заодно с пилотами! будто не на одной службе состоят... Давайте проголосуем моё предложение.

— О верёвках? — скосился Уле.

— Нет, послать к диспетчерам наших, чтобы подключить их к забастовке.

— Душа моя, ты сперва думай, что сказать, и лишь подумав — говори. Свои карательные настроения оставь в отхожем месте. Вспомни, как диспетчеры добились повышения зарплаты... трудно винить их в себялюбии.

Лье дерзко хмыкнул, но смирился. По совести, ему не полагалось выдвигать что-либо на голосование, поскольку в келье он присутствовал не как участник совещания, а от службы физической зашиты Единства. Раньше его можно было видеть в охране диспетчерских пикетов — разумеется, в дешёвой жёсткой маске выродка и капюшоне, надвинутом до ноздрей. Были драчки, что говорить. Победа диспетчерам досталась не без крови. Белодворская милиция тогда хорошо помогла: давала хлысты, прятала в храмах. Лозунг у Белого Двора с Единством общий: «Здоровье подданных — величие державы». Вот и епарх Таомоны выступил с проповедью о сложном труде пилотов и обязанности нанимателей соблюдать биологические нормы; постращал тем, какие ужасы могут случиться от усталости пилотов. «А лучше бы, — упрямо мыслил Лье, — он призвал к всеобщей забастовке в их поддержку! Эх, и супчик бы заварился!.. Семь автономий можно разом вскипятить, плюс соседние правительские земли... И чего он так мягко проповедовал?!»

— ...и чтобы не звучало здесь: «Тот профсоюз хороший, а этот — плохой». Наша рознь — врагу на радость, — твёрдо говорил Уле. — Мы не имеем права делить на белых, красных, манаа и льешей. Все — дети Неба. Я постараюсь избежать расхожих аргументов вроде того, что всех объединяет состав крови...

«И не избежал», — Лье подавил желание мелко ужалить активиста.

— Лье, тебе стыдно за свои речи?

— Да.

— А почему не видно на лице?

— Душа моя, Уле Праведный, каких узоров ты ждёшь от меня?

— Ну хоть для приличия изобрази. Утешь мне сердце.

— Сейчас, — Лье напыжился, и фазовый узор «усов» и «бровей» на его поддельно скорбной физиономии стал темнеть. Вместо «душевного сокрушения» обозначилась «любовная встреча».

— Артист! — восхитился Оуа.

— Э-хэ, — жестом фокусника Расстрига выудил из-под просторной блузы сигару. — Господа архиереи, не пора ли сворачивать синод? Наше благочестивое сидение подзатянулось... Выносите резолюцию, чтобы скорее запостить её в комитет.

— Святотатец, — незлобиво заметил Пономарь. — Опоганишь дымом келью.

— И опоганю, — Лье с вызовом закурил. — Сана меня лишили, не сегодня-завтра отрекусь от Белой и уйду к красноверцам. Вот видит Небо — отрекусь! Дайте мне самой красной пасты — намазаться...

Затворники из кельи 12 негромко — с уважением к храму — рассмеялись. Компания четвёртый день дискутировала по актуальным вопросам текущей политики, которыми комитет поспешил нагрузить неожиданно вернувшегося Уле. Если не считать беседы о забастовке пилотов, нынешней ночью бдение посвящалось назначенному на завтра самооправданию Уле, где он обещал рассказать историю своего ареста, следствия и заключения. Но Чахлый притащил запись отчёта адвокатов Единства о действиях против «Вела Акин», и собеседники уклонились от главной темы. Уле изголодался по настоящей работе и готов был взвалить на себя всё, что предлагалось.

Доверителей, согласных сесть в убежище с Уле, среди хинкосцев нашлось бы сколько угодно. Народ здесь известен состраданием, и после публичного объявления о предоставлении убежища безвинно осужденному видеофон настоятеля Облачного Чертога сбился бы от лавины запросов мирян — кто укрылся в храме? за что осуждён или преследуется? Самое меньшее пяток сердобольных с котомками явился бы к храму в полной решимости отстоять правду или разделить судьбу принятого в убежище.

Но Уле были нужны в доверители не кто попало, а исключительно свои. И он подмигнул настоятелю: «Я из Единства». Многоопытный олх подмигнул ответно: «Сынок, я несведущ в политике» и устранился от поиска доверителей, предоставив это Пономарю Оуа, который случайно тоже состоял в Единстве.

Оуа был всамделишный пономарь; прозвище отвечало его должности в каком-то захолустном храме. Он-то и подобрал Уле кого надо — Чахлого, по болезни списанного с химического завода, и скандалиста Расстригу, лишённого белодворства за несоответствие образу священнослужителя. Чахлому доверие к Уле автоматически прощалось как никчёмному инвалиду, а выходки Расстриги мало кого могли удивить. Не Расстрига ли горланил у храмовых врат, что куда больше доверяет смазливой умви, схоронившейся в Облачном Чертоге от мерзавца-сутенёра, и если бы не справедливость, он начхал бы на всех Уле, сколько их ни есть? Так, шуточка за шуточкой, под смех милиционеров Расстрига пронёс через врата засунутый в мотню эйджинский пистолет — той системы, где патроны вставляются в барабанчик.

На милиционеров вполне можно было положиться. Кроме того, через улицу от храма — полицейский пост, это обязательно для всех убежищ. Но личный телохранитель не помешает.

Уле готовился выступить не с каким-то сенсационным разоблачением. Но ему было что поведать хинкоской видеосети. За время пребывания под следствием он нагляделся и наслушался столько всякого-разного, что Двору Закона поневоле придётся послать во владения треста Мал-Гаит группу инспекторов. Инспекторам предстоит проверить, точно ли штаб гвардии Мал-Гаит утверждает необоснованные аресты, имеет ли место в ходе следствия принуждение к даче ложных показаний, и те ли гвардейцы, каких поимённо перечислил Уле Эмэнии, особо усердствуют в истяза... то есть в принуждении. При идеальном развитии событий следующим этапом должно быть запоздалое раскаяние секции 54 Двора Закона и извинение в письменном виде — какая прискорбная ошибка, не вникли, не заметили следов принуж... (стоит ли повторяться?) и осудили вместо оправдания. Естественно, что членство и деятельность Уле Эмэнии в добровольной общественной организации «Единство ради защиты здоровья» никакой роли не сыграли.

Главное — выступить. Утром в храме установят видеокамеры, комиссия из белодворцев, юристов и выборных граждан явится выслушать его самооправдание, чтобы потом по трезвом размышлении представить или не представить Двору Закона доклад о претензиях Уле Эмэнии к тресту Мал-Гаит.

Уле сам потребовал публичности. Настоятель посовещался с окружным архиереем, и тот изъявил согласие. Пусть вещает на весь регион. Такая передача стянет людей к экранам, это повысит популярность храмового телевидения.

В промышленно развитом Хинко белодворцы сильно уважали Единство и отнюдь не уклонялись от сотрудничества. Да и явных красноверцев не чурались, не то что оголтелые (да простится нам срамное слово) олхи в Буолиа с их ригоризмом.

— И впрямь, не пора ли вздремнуть, братия? — Оправляя хламиду, Оуа поднялся с циновки. — Время позднее, а день предстоит нелегкий. Уле, горячая вода в термосе...

— Помню, спасибо.

— Заварка и «пшик» у вас есть, кажется. Пойдем от них, Нию, к месту отдохновения...

Лье чуть раздвинул дверь и выглянул на галерею. В редких дверях по ту сторону двора виднелся свет; сам же внутренний двор храма наперекрест озаряли две голубые лампы.