- Балдеж! - прогудел Крупа, - Спиртное достанем!

- Ни капли! - отрезал Чугунов. - Так как?

- Никак, мне некогда, - она даже не остановилась.

- Не понял, - все еще хорохорясь, усмехнулся Чугунов.

- Мне некогда, - повторила Лена.

- Чем ты собираешься заниматься? - не унимался он.

- Чем хочу, тем и займусь.

- Да подожди ты! - взвился Чугунов. - Можешь подождать?!

Лена остановилась.

- Чо выламываешься? - пробурчал Крупенников. - Непонятно, что ли?!

Она метнула на Крупенникова уничтожающий взгляд.

- Ты-то чо вякаешь! - закричал на него Чугунов. - Отойди! Дай поговорить!

Крупенников помрачнел, отошел. Чугунов вытащил платок, промокнул лоб. Расстегнул еще одну пуговицу своей белоснежной рубашки-тенниски с ярлычком звездно-полосатого флага.

- Что случилось? - спросил он.

- Ничего, - она смело взглянула ему в лицо. - Просто есть человек, которого я люблю и с которым мне хочется быть каждую минуту. Я...

Чугунов залепил ей пощечину. Она не раздумывая ответила ему тем же - со всего маху - и ушла. Кровь из носа брызнула на белоснежную тенниску.

- Сволочь! - скрежеща зубами, прорычал Чугунов. - Потаскуха! - выкрикнул он ей вслед.

- Кровь, это... капает, - предупредил Крупенников.

- Да пошел ты... - Чугунов грязно выругался.

Крупенников пожал плечами и побрел в другую сторону.

- Подожди! - остановил его Чугунов. - Иди сюда!

Крупенников подошел. Чугунов, зажав платком нос, в упор смотрел на него.

- Что посоветуешь?

Крупенников пожал плечами.

- Чо, мало девок, что ли? Когда есть денежки, можно и получше найти!

- Это не проблема, - скривился Чугунов, - тем более что и денежки, и девушки есть, просто я не люблю, когда мне начинают хамить. Не люблю и никогда не прощаю!

Плебисцит по сочинению Неверующей Елены, ученицы 10 "а" класса, продолжался три часа. Выступило тридцать два человека. Подводя итоги, директор школы осудил непонимание многими педагогами данного явления, которое он охарактеризовал как отрыв от жизни и игнорирование всевозрастающей роли советской литературы в развитии мирового литературного процесса. Поэтому он предложил решить данный вопрос, как это и полагается, преподавателю литературы в 10 "а" Снегиревой В. В. Вера Васильевна же, учитывая всевозрастающую роль советской литературы, поставила Лене Неверующей "удовлетворительно", но поскольку годовая у нее была пятерка, то в аттестат пошла четверка, в результате чего аттестата с отличием в сто первой школе на этот раз никто не получил.

Старший кассир Пуговицына, обнаружив комнату бухгалтерии пустой и даже незапертой на ключ, всполошилась. Ей и в голову не могло прийти, что Петр Иваныч может уйти и не закрыть дверь! Пуговицына выскочила в коридор. В конце его сидела вахтерша тетя Тася.

- Теть Тась, где Петр Иваныч? - выкрикнула Пуговицына.

- Петр Иваныч вышел, - сообщила вахтерша.

- Как вышел?.. - не поняла Пуговицына. - Куда?..

- Не знаю. Оне с Боборыкиной вышли и пошли!..

- К директору повел... - прошептала Пуговицына, и лицо у нее побелело.

Петр Иваныч же сидел на кухне у Боборыкиной и ел красный свекольный борщ с ядреным перцем и со сметаной. Ел так, что за ушами у него попискивало. Ел да Надежду нахваливал. А Надежда сидела напротив пунцовая от похвал и не могла налюбоваться на Петра Иваныча, который так замечательно ел ее борщ, второй день стоявший в холодильнике.

Петр Иваныч съел одну тарелку и запросил вторую. И вторую умял без разговоров, да еще ложку облизал и отвалился от стола.

- А котлетки-то! - всполошилась Боборыкина. - Куриные котлетки!.. С картошечкой... Да капустой, да зеленью, да укропчиком и малосольненьким огурчиком, ну чуть-чуточки, ну капельку!..

Петр Иваныч съел и "капельку". И уже осоловело взглянул на Надежду.

- Я ведь так это... чего доброго, каждый день буду ходить... - сказал он.

- Вот и спасибочки! - просияла Надежда.

- Странный ты человек, Надя... - вдруг сказал Петр Иваныч. - Чего же тебя муж-то... ну, бросил?..

- Кузин-то?.. - заулыбалась Боборыкина. - Это я Кузина бросила! Надоело, Петр Иваныч!.. Ты же видишь, какая я! Если меня любить, веревки вить можно, а он придет вечером, зырк по сторонам и шмыг во двор, а там - поминай как звали! И я одна весь вечер... Жили мы так жили, и все мне это надоело. Вот что, Кузин, говорю, жили мы на одной жилплощади, будем жить на разных! Эт зачем, спрашивает. А затем, говорю я, что надоело! Ну, он туда-сюда, фыркшмыг, а дело уже сделано, детей нет, через ЗАГС пятьдесят рублей и пишите письма. С тех пор друг друга знать не знаем... А тут как-то пришел он, тихий, спокойный, в галстуке. Все, говорит, завязал. Будем по-новому. На ужин в кафе пригласил. А мне тошно стало, хоть вой. Слушай, говорю, Кузин, достань водки! Ну, он достал, а тут ваш... летун...

- А чего ж деток-то?.. - спросил Петр Иваныч.

- Такая вот дура... - стараясь не разреветься, улыбнулась Боборыкина. Когда молодой-то была, не думала! В семнадцать лет родители заставили, в восемнадцать сама, в девятнадцать он...

- Кто, Кузин?.. - удивился Петр Иваныч.

- Да нет, был один любитель острых ощущений... А сколько можно природу вот так... по мордам... Ну, с Кузиным два раза... И на сохранении была, словом, такая вот пока картина...

Надежда держалась, держалась и не выдержала, разревелась. Петр Иваныч обнял ее, и она припала к нему, прижалась.

- Ну-ну, успокойся, еще не поздно!.. Ну...

- Поздно уже, поздно, Петя!..

Неверующий вздрогнул, услышав, как в детстве, свое имя.

- Я тебе говорю, не поздно - значит, не поздно! У меня сестра только в сорок родила. И ничего, парню уж двенадцать лет, крепыш, голова как дом советов!..

- Правда? - перестав плакать, спросила она.

- Правда, конечно! Надо верить в себя, понимаешь! Они долго так сидели: он - откинувшись на спинку стула, а она у него на коленях, прижавшись к нему.

- Ты... - Надежда запнулась, - я... правда тебе нравлюсь, я ведь некрасивая!..

- Ты просто дура! Я даже в Москве когда был, таких, как ты, не видел, а в фильмах уж... - он махнул рукой. - Это я старый, сорок пять лет, старый хрыч, куда мне...

- Ты молоденький, глупый, это я старая, я... - она снова заплакала.

- Не смей плакать!.. Я... Я, кажется...

- Что?! - испугалась она.

- Влюбился! - он затряс головой.

- А я давно так тебя люблю, но сейчас вот... Я не знаю, что со мной случилось, меня словно подменили...

- И я не узнаю... - прошептал Петр Иваныч.

- Ты знаешь... - Она вдруг сделала круглые глаза. - Это потому, что он... появился.

- Кто?

- Ну, тот, что летает!..

- Может быть, я не знаю... Только мне кажется, я все время о тебе думал, еще раньше, - Петр Иваныч помолчал. - Мы ведь и спим с женой на разных кроватях, так, дочь да обеды лишь общие, а все остальное давно уж врозь...

Он пристально взглянул на нее, погладил, и они поцеловались.

Они долго целовались, и она вдруг потянула его в комнату, но он, точно испугавшись, взглянул на часы: без двадцати четыре!

- В два обед кончился!..

Петра Иваныча тотчас прошиб пот, глаза зашарили по комнате, руки машинально подтянули галстук, он надел пиджак.

- Ты иди, а я уж сегодня не пойду, скажешь, что отругал, в общем, что-нибудь такое, ладно? - говорила она, виноватясь.

Он закивал, заторопился, пошел к двери и неожиданно остановился. Выдохнул воздух, обернулся.

- Пошли!..

- Но как же... Разговоров потом не оберешься!

- Ну, как ты будешь сидеть здесь одна?!

- Не знаю...

- Поэтому пошли! Имею я право, как главный бухгалтер, обстоятельно побеседовать с одной из своих подчиненных...

- И, воспользовавшись ее слабостью, склонить к любви!

- Имею право, как любой мужчина СССР!

Она снова прижалась к нему, а он поцеловал ее в нос. И они пошли под руку по улице, и, надо ж, как раз в это время из канализационного люка вылез слесарь Баратынский, чтоб взять гаечный ключ. Увидев Неверующего с Боборыкиной, он опешил, так как Вальку Кузина знал как облупленного и-уж, конечно, всю подноготную самой Надежды, к которой, кстати, собирался завалиться вечерком. Во-первых, баба одна, а это не опасно; во- вторых, для лучшего вхождения в образ Дон-Жуана, чего с Дуськой не наработаешь; в-третьих, по взаимной склонности, ибо Надежда с Кузиным его видели в Тени Отца Гамлета, и Баратынский произвел на Надежду неизгладимое впечатление, что выразилось в ее щедрости - разрешении Кузину выпить сто грамм. Но тогда еще был Кузин, и Баратынский лишь подмигнул Надежде.

И вдруг эта Надежда, можно сказать его Надежда, с Неверующим! С бухгалтером!

- Надь, ты чо, ошалела? - хохотнул Баратынский. - Петр Иваныч, а ты...

Но они оба, даже не взглянув, прошли мимо чумазого Баратынского.

Та-а-к, подумал Баратынский. Это значит; в то самое время, когда я миндальничал, он тихой сапой лишил меня последней надежды?!. Вот старая луковица! У Баратынского даже охота к работе пропала. Он вылез, махнул рукой на аварию и побежал в контору. В конторе сидел Валя Кузин и играл в шашки с пенсионером из 39-й квартиры.

- Валя! Горю! - вскричал Баратынский. - Авария на седьмом колодце, а у меня жена рожает!

- Кто, Дуська? - удивился Кузин.

- А кто же еще, - умываясь и переодеваясь, рассказывал Баратынский, внематочная беременность!

- Это опасно! - бросив игру, сказал пенсионер.

- Еще бы! - вскричал Баратынский. - Надо пойти ей соков купить! Черт, где же деньги?!.

- Во, возьми, пятерка, больше нет! - сказал Кузин.

- А у меня тридцать копеек, - развел руками пенсионер.

- Теперь за пять тридцать уже не продают! - схохмил Баратынский.

- Но все равно возьмите, я прошу вас, - настаивал пенсионер.

- Ладно, - забирая мелочь, тряхнул головой Баратынский. - "Если друг оказался вдруг!.." - процитировал он и запнулся. - Это не то, не про нас. "Друзья! Как много в этом звуке для сердца русского слилось!" Спасибо!.. Баратынский прижал обоих к своей груди. - Валя, сделай аварию! Бегу!

- Завтра не выходи, я выйду! - крикнул ему вдогонку Кузин. - Артист! - с уважением сказал он о Бараратынском.

Надо было действовать, и первое, что сделал Баратынский, сев дома на телефон, позвонил жене главбуха, Катерине Ивановне. Изменив голос, слегка гнусавя, он от имени доброжелателя сообщил, что ее муж замечен в необычное время выходящим из дома его сослуживицы Боборыкиной, и что оба были очень возбуждены, и этот роман может далеко завести.

- Вас это не касается, - помолчав, сказала Катерина Ивановна, - так что не беспокойтесь...

- Что?! - вскричал уже своим голосом Баратынский и хлопнул трубкой. - Во, дала, а? "Не касается". Это что же, какие времена?!. Тут Дуська за одно слово фингал ставит, а эта... Во, Петр Иваныч дает! Ну дает! И где только выкопал эту тумбу?

Баратынский позвонил в партком райпищекомбината, но секретарь был в отпуске. Он набрал местком, и дежурная побежала звать Неверующего, ибо он был зампредместкома и член партбюро.

- Все схвачено! - прошипел Баратынский. - Мафиози проклятый! Что же делать-то?!. Кому сигнализировать?!. А?!. - он посвистел дуплом зуба и скорчил рожу в зеркале. - В горкоме и слушать не будут. Есть, правда, еще управление торговли... Позвоним в управление!

Баратынский позвонил Черных, первому заму.

Трубку сняли.