– Конечно. Это что, цветочки – утро, едем в противотоке, и дорога пока пустая. Ты бы видела, что у нас в центре делается, да если еще в час пик...

Пустой я бы эту дорогу не назвала. Четыре ряда, все довольно плотно заняты машинами. Поток, правда, не стоял, скорость была довольно приличной, но езда...

– Миш, а почему они все между рядами едут? Тут что, разметка идет по осевой?

– А черт их знает. Разметка нормальная, между рядами просто так едут. Я не задумывался. Подумаешь, осевая – это ерунда, вот когда они по встречке начинают...

– Ты это серьезно?

– Абсолютно. Когда пробки-то? Только так. У нас говорят – вот когда, проезжая по встречке, получаешь удар в зад, тогда да, уже, значит, лишнего немного, а осевая – что. На нее и не смотрит никто.

Я замолчала, проверила под собой сиденье и закрыла глаза. Только бы доехать живыми, а там уж я больше вообще никогда ни в какую машину не сяду. Буду ездить на метро, как человек.

Дома у Мишки нас встретила его жена Надя, захлопотала, забегала, потащила меня одновременно умываться, раздеваться и за стол. Стол, несмотря на раннее время суток, она собрала такой, что ого-го! И салаты, и пироги, и колбаса копченая. Мне казалось, я с дороги, не выспавшись и сбив себе из-за разницы во времени весь внутренний режим напрочь, не смогу проглотить ни куска, но Надя, не слушая, усадила меня за стол и решительно наложила на мою тарелку всего понемногу, так что получилась целая гора еды. Не желая ее обижать, я взяла вилку, попробовала немного с краешку...

Все было чертовски вкусно. Просто ужасно, потрясающе вкусно. У продуктов был настоящий, свой, живой запах, овощи благоухали, копченая колбаса... Нет, колбаса – это вообще поэма, любые слова тут бессильны. Незаметно я смела с тарелки все дочиста.

– Ну вот, а говорила – не можешь, – улыбнулась Надя. – Покушать-то, оно всегда хорошо. Я там еще блины поставила, скоро напеку. Да и Дашку надо будить, хватит ей дрыхнуть, когда гости приехали.

Мишка старше меня на семнадцать лет. Сын маминой старшей сестры, по возрасту он попадал примерно посередине между мной и моей мамой, и хотя до нашего отъезда мы довольно много по-родственному общались, я всегда относилась к нему скорее как к старшему родственнику, вроде дяди. С братом, даже двоюродным, как-то предполагается быть на равных, а Мишка всегда казался мне сильно взрослее, солиднее и умнее. Вот с моей мамой они как раз дружили, особенно после смерти тети Светы. Собственно, поэтому при отъезде и не возникло никаких вопросов, что делать с квартирой. Все годы жизни в Америке мы, естественно, так или иначе поддерживали родственные связи, главная заслуга принадлежала, конечно, маме, она постоянно и писала, и звонила. Мишка даже приезжал несколько раз к ней в гости, а уж подарки мы собирали всей семьей пару раз в году. Так что, в общем и целом, все мы были более-менее в курсе взаимных семейных жизней.

Мишка работал чиновником среднего уровня где-то в министерстве энергетики, или того, во что оно трансформировалось в результате всех реформ. Он как-то объяснял мне это во всех подробностях, но я не смогла детально постичь, да, если честно, не очень и старалась. Главное – работал, получал зарплату, на жизнь семье хватало – и слава Богу. Надя, его жена, была учительницей, преподавала историю, и сейчас работала в каком-то очень крутом колледже, где ей тоже неплохо платили. Плюс еще они сдавали нашу квартиру и на все это жили, как я могла понять, совсем неплохо. Их собственная трехкомнатная квартира явно была не так давно после ремонта, с мебелью если не шикарной, то очень и очень приличного качества, еда... Еда вообще была на мой вкус роскошной. Машина, опять же, Мишка говорил, у него новая. Н-да. Интересно, нужно ли платить за Дашкин университет или образование так и осталось тут бесплатным?

Не видя ничего ужасного в таком вопросе – все то же самое мы только что обсуждали применительно к другим членам семьи, – я тут же его и озвучила.

– Кстати, Надь, где у вас Дашка-то учится? Вы за это что-нибудь платите?

Мой вопрос неожиданно ввел хозяев в смущение и тоску. Вместо того чтобы бодро начать рассказывать об успехах любимой дочки, как это сделала бы в ответ на такой вопрос я, Надя погрустнела, махнула рукой и отвернулась, поправляя что-то на столе, Мишка крякнул и потянулся за сигаретой. Происходило явно что-то не то. Я растерялась.

– Миш, вы чего? Надя? Что случилось? Я что-то не то сказала? Вы извините, если что, я же не знала...

– Да нет, Лиз, ты тут ни при чем, – с досадой ответил Мишка. – Просто... Больная тема. Она же не учится нигде у нас.

Дашка была на полгода младше моего собственного сына Женьки. Когда Мишка с Надей поженились, обоим было за тридцать, с детьми они тогда не спешили, я же, наоборот, выскочила замуж, едва-едва отпраздновав восемнадцатилетие, и родила меньше, чем через год. Собственно, вполне возможно, что Дашка появилась на свет потому, что Мишке стало обидно хоть в чем-то уступать сестре-сопливке.

В общем, Дашке сейчас должно быть примерно девятнадцать, и что же ей делать, как не учиться. Школу кончают в семнадцать, ну, может, годом больше-меньше... Не поступила с первого раза? Бывает, обидно, конечно, но ничего ведь страшного. Значит, сейчас должна готовиться вовсю. Все равно непонятно, чего они так уж убиваются. Может быть, институт стоит каких-то безумных денег? Вряд ли уж настолько безумных, какой бы он тут ни был, хоть МГИМО, это же все-таки не Гарвард. Мишка сказал бы маме, мы бы что-нибудь придумали всей семьей... Непонятно.

– Миш, – спросила я осторожно, – а куда она поступала-то? Что вообще происходит?

– Да никуда она не поступала! – Мишка в сердцах раздавил в пепельнице окурок. – Кончила школу, и сидит, фефела. Занимается неизвестно чем...

– Ну тише, тише, – замахала на него рукой Надя. – Не начинай. Хотя, конечно, мне тоже до слез обидно – так хорошо училась, головка ясная, аттестат без единой троечки, и поступила бы легко. А нет! Не хочет она, видите ли. Я уж договорилась даже, у меня в педагогическом и знакомые есть, а она: «Зачем я буду свою жизнь в пыли гробить?» Я, говорит, радоваться хочу, пока молодая.

– И что же она делает?

– Да что делает? Пошла в какую-то школу моделей, что ли. Я не очень понимаю, что они там делают, чему их учат. И учат ли вообще? На Дашку поглядишь – она спит, бывает, до полудня, потом приходит за полночь. «В школе была, у нас кастинг». Не знаю, что за школа такая. Даже уж и не спрашиваю.

– Распустила ты ее потому что, – вставил Мишка. – «Не спрашиваю». А я бы спросил!

– Ой, ну не надо только, – снова замахала на него Надя. – Он уж однажды спросил, – пояснила она мне. – Орал, орал на нее. И Дашка хороша – за словом в карман не полезет. Ругались так полдня, потом она дверью – хлоп. И три дня носу не казала. Я думала, с ума сойду. С тех пор уж не трогаем. И то, я уж думаю, бог с ним, с институтом, выйдет, может, замуж, как-нибудь обустроится. Она у нас девочка красивая...

– Кто красивая? – раздался сзади молодой свежий голос. – Ой, тетя Лиза! С приездом!

Мы обернулись. В дверях дальней комнаты, до того плотно закрытых, стояла прелестная высокая кукла с соломенными волосами ниже плеч и яркими голубыми глазищами. Коротенький халатик в розовую клеточку не скрывал ни сантиметра растущих, казалось, от самых ушей роскошных ног. Дашка. Я помнила ее примерно трехлетним пупсом, ковылявшим с мамой за ручку и пытавшимся отнять у Женьки какой-то совок. Потом Мишка еще присылал фотографии невыразительного подростка с блекло-серыми косичками, а тут – такая красотка! Вот ведь как чужие дети-то растут.

– Кто тут красивая, никаких вопросов быть не может! – ответила я. – Привет, Дашуня! Ну ты и выросла – не узнать. Я бы точно не узнала. Вот какие тут в Москве невесты-то ходят!

Последнее замечание было, конечно, несусветной глупостью с моей стороны, объяснимой только долгим перелетом и дурной головой. Женька, услышав, убил бы меня за такое на месте, чтобы не нарушала его privacy (как, кстати, это сказать по-русски?) и не вторгалась в личную жизнь. Но на Дашку, которая, очевидно, не отличалась такой суровостью нрава, мои сопливые восторги произвели неожиданно благоприятное впечатление.

– Ладно тебе, теть Лиз, – заулыбалась она, явно довольная. – Какая там красивая, я только встала, у меня и морда не накрашена, я и не причесалась-то толком.

Дашкино лицо больше всего напоминало яркий свежий персик, а волосы лежали по плечам блестящей волной. Я, честно говоря, не понимала, зачем вообще красить такую морду, но на всякий случай просто еще раз сказала девочке, что она чудесно выглядит.

– Хватит уже, будет тут задницей вертеть, – шуганула Дашку Надя. – Иди уже крась свою морду, да умывайся, я блины буду печь. Тебя только ждали, человек с дороги некормленый сидит, а ты все об одном.

Дашка фыркнула и исчезла в ванной. Я посмотрела на брата с женой.

– Слушайте, но какая у вас девица роскошная выросла! Просто обалдеть! Чего вы ее так шпыняете, я не пойму. С такими глазами она куда угодно поступит, как делать нечего.

– Поживешь тут с ней – поймешь, – перебил Мишка. – Именно что делать нечего. Ладно, хватит про Дашку, давай лучше мы вещи твои пока разберем.

– Ой, я же вам подарки привезла, – спохватилась я. – Где там мой чемодан?

– Успеешь с подарками-то, – Мишка встал и пошел в прихожую за чемоданом. – Жильцы твои уедут через неделю, раньше не получается. Пока у нас поживешь. Диван вот этот разложим, он широкий, тумбочку Надя поставит...

– Миш, да не беспокойся ты, я отлично размещусь. А с квартирой так. За сколько она сдавалась?

– Шестьсот долларов.

– Вот, Миш, я тебя выставила, я тебе эти деньги отдам. Пока за месяц, а там видно будет, как поживу. Договорились?

– Да ты что, Лиз! – замахал на меня руками Мишка. – С ума ты сошла! Какие деньги? Это твоя квартира, ты и живи, мы и так вам за нее благодарны...

Я в это время успела вынуть из кошелька шестьсот долларов и аккуратно засунула их за стеклянную створку шкафа. Очень хорошо. За месяц я ему отдам, а там действительно видно будет. Главное, он сейчас сам все сказал – и что квартира моя, и что благодарны... Всегда проще, когда человек сам понимает, как обстоят дела, и отношения меньше портятся, и вообще. А теперь можно приступить к раздаче подарков.

С подарками Мишке и Наде у меня при выборе никаких вопросов не возникало. Мишке я купила пару галстуков и тонкий пуловер, Наде – пару кашемировых свитеров. Все хорошее, дорогое, из магазинов на Пятой авеню, выбирала, как себе, и ни секунды не сомневалась в результате. А вот с подарком Дашке пришлось помучиться. Одежда и обувь отметались сразу, потому что я не знала ее размеров, украшения дарить как-то пошло... В конце концов я поймала молоденькую продавщицу в «Бергдорф Гудмане» и заставила ее выбрать нечто, что бы она сама хотела получить в подарок. Она, недолго думая, притащила мне здоровую сумку ярко-фиолетового цвета, всю в карманчиках, пряжечках и свисающих отовсюду ремешках, утверждая, что именно это и есть мечта всех прогрессивных девушек Нью-Йорка и окрестностей. Стоила эта девичья мечта, прямо скажем, немало, но я все равно ее купила, потому что мне надоело метаться в бесплодных поисках, хотя сомнения оставались. И теперь, при виде Дашки, такой розовой и белокурой, они проснулись и зашевелились снова. Вдруг ей не понравится? Я сама, например, не вышла бы с такой сумкой на улицу ни за какие коврижки, а тут ведь ее не обменять... Дура я все-таки, зачем послушалась глупую продавщицу...

Мои сомнения прервал восторженный девичий визг.

– А-а-а! Тетя Лиза! Какая сумка-а! Вау! Настоящий «Моторсайкл Ледикс»! «Баленсиага»! Это твоя? Можно потрогать?

Я не поняла, при чем тут ледяной мотоцикл, но на душе полегчало.

– Нет, Дашунь, это не моя. Это я тебе привезла. Нравится?

– Нравится! Ты что! Это же... Да это же отпад! Я ее обожаю! Это сейчас самый писк, такой ни у кого нет, ее только недавно в самом «Глянце» напечатали! Девчонки поумирают! Ой, я с ума сойду! Спасибо, спасибо огромное!

Дашка схватила сумку и унеслась к себе в комнату – крутиться перед зеркалом. Ну ладно, продавщица, не даром свой хлеб ешь. Угодила.

Потом мы опять что-то ели, потом Надя принесла блины и мы ели их, а потом я почувствовала, что если сейчас же не лягу, то усну прямо сидя с блином во рту. Дашка благородно (или благодарно) уступила мне свою изолированную комнату, чтобы мне не лежать на проходе. Я, качаясь, добрела туда, рухнула на всклокоченную девичью постель, покрытую каким-то розовым пледом, и основательно отключилась.

Когда я проснулась, в комнате было полутемно, и я не сразу сообразила, где нахожусь. Щеку что-то колет, вокруг пахнет сладкой гадостью, обстановка незнакомая. Не сразу, но все же удалось вспомнить, что я в Москве, у Мишки, и сплю, обожравшись блинов, на кровати собственной племянницы. Какая все-таки Дашка красавица выросла... А ведь ничто, как говорится, не предвещало. Здорово, наверное, когда у тебя такая дочка. Жалко, что у меня не девочка. Вернее, жалко, что у меня, кроме Женьки, еще и девочки нет. Хотя при вновь открывшихся обстоятельствах это, скорее всего, только к лучшему.

Вспомнив окончательно обо всех своих обстоятельствах, я сделала вялую попытку почувствовать себя униженной и оскорбленной, но у меня как-то не получилось. Американская жизнь со всеми ее проблемами ушла куда-то далеко-далеко, осталась в другом полушарии и выплывала, как нечто отвлеченное, произошедшее не со мной, а с кем-то другим, вроде книжного персонажа. Ну да, жила-была одна такая тетка, муж ее обманул, а она, не будь дура, наняла адвоката, оттяпала у мужа кучу денег, чтоб неповадно было, и удрала на край света навещать родственников. Хорошо, но при чем тут я? Я, такая вся из себя прекрасная, богатая и благополучная американская тетушка, просто соскучилась и приехала в Москву погостить у давно не виденного двоюродного брата с семьей...

Кстати, где родственники-то? И вообще, что здесь у нас происходит, утро или вечер? Я поднесла к глазам руку с часами и с трудом разглядела в полутьме стрелки на циферблате. Половина восьмого. Половина восьмого – чего? Нет, наверное, все равно надо встать и разобраться на месте.

Я осторожно – вдруг все тоже спят – высунулась за дверь. Там располагалась гостиная, в которой мы ели блины, или как уж они эту комнату называют, но в ней тоже было темно и, похоже, пусто. Интересно, куда все подевались?

Медленно, плохо ориентируясь в чужой полутемной комнате, я пошла на поиски жизни. Не сделав и трех шагов, наткнулась на что-то жесткое, не иначе, стул. Он с грохотом упал, я чертыхнулась. Тут же послышались шаги, и надо мной вспыхнул свет.

– Теть Лиза, что с тобой?

Дашка.

– Да нет, ничего особенного. Налетела, как дура, на стул в темноте. Я вас разбудила?

Она рассмеялась.

– Да ты что? У нас вечер только, до сна еще далеко. И потом, мамы с папой вообще нет, они на дачу уехали, я одна на кухне сижу.

– На дачу?

– Ну да, сегодня же суббота, они всегда на выходные ездят, а вчера остались, тебя ждали. А потом ты заснула, и мама говорит, ты устала с дороги, все равно спать будешь, а там у них картошка не посажена или огурцы какие-то, а если не посадить, то все завянет, а на той неделе у мамы в школе экзамены начнутся, не выберешься. В общем, я не очень поняла, почему надо срочно на дачу, но они завтра вечером вернутся. А тебя пока буду я развлекать. Ты чего хочешь?

– Писать, – честно ответила я. – Потом умыться. Потом... кофе, наверное. Или не знаю, если вечер, то для кофе вроде поздно... Но главное – писать и умываться.

Дашка была явно обескуражена моим ответом.

– Нет, я имела в виду – может, мы пойдем Москву смотреть. Кремль там, еще чего-нибудь.

– Мы обязательно пойдем Москву смотреть, только я сначала умоюсь.

Приведя себя в порядок и все-таки выпив щедро разведенного Дашкой растворимого кофе, без которого организм ни в какую не желал просыпаться и функционировать, я более-менее пришла в себя.

– Ты правда можешь со мной по городу погулять? – спросила я Дашку.

– Конечно, – с готовностью согласилась она. – Я все тебе покажу. Я и маме обещала.

При этом Дашка искоса поглядела на лежащий перед ней на столе мобильный телефончик.

– Даш, ты имей в виду – я вообще-то тут родилась и выросла, кое-чего помню. А не помню, так знаю, как спросить. В общем, не потеряюсь. Это я к чему? Если у тебя какие-то свои дела есть, или просто неинтересно малознакомую тетку по городу таскать только потому, что мама поручила, ты спокойно можешь не напрягаться, ладно? По-честному. То есть я с удовольствием с тобой бы походила, но усложнять тебе жизнь мне совершенно не хочется. Я прекрасно понимаю, что тебе и без меня есть, чем заняться. А маме я сама, если надо, объясню.

– Да нет, теть Лиз. Ничего такого даже. Я тоже с большим удовольствием с тобой пойду. Только... Давай завтра, ладно? А то сегодня девочки потанцевать собирались, и я...

– Господи, Даш, да конечно. Я так и так сегодня никуда идти не хотела, поздно ведь.

– Ну и чудненько. Тогда я побегу. Ты ведь тут справишься?

– Справлюсь, конечно. Только простыню с полотенцем мне выдай. И покажи, как диван раздвигать.

– А не надо диван. Мама сказала, чтобы ты, пока их нету, у них в комнате спала. А то я приду, разбужу тебя на этом диване.

Тут до меня дошло, что девушка собирается уходить из дома на ночь глядя, а Москва, как всем известно, город, небезопасный даже днем.

– Даш, а как ты-то сейчас пойдешь? Поздно ведь, вон, почти стемнело. Ты тоже на машине?

– Если бы. От моих дождешься... Нет, я тачку поймаю. Теть Лиз, а Женька ваш машину водит?

– Конечно. В Америке без этого нельзя. Как шестнадцать исполнилось, так и водит.

– Круто. И машина у него своя?

– Ну да. Не на моей же ему ездить.

– И у тебя своя? И у дядь-Коли?

– Да. Но, Даш, это не роскошь, это просто жизнь. Там без машины вообще никуда не доберешься.

– А какая у Женьки машина?

– Я и не помню уже. «Тойота»? Или «Хонда»? Японская какая-то, а что?

– Так... Здорово. Я бы тоже от машинки не отказалась... Сесть так – ж-жж! Круто. Особенно если бы джип...

– Да ну. Они здоровые, неудобные. Это если детей много или дороги плохие, а в городе-то... Только с парковкой мучиться.

– Нет, ну ты что... Джип – это классно. У нас у одной девочки есть... Она даже на тротуар въезжает, как нефиг делать. Кайф. Все, я побегу, мне еще собираться...

Через сорок минут Дашка, одетая в короткие джинсы, открытую майку, усыпанную блестками, и босоножки на таких шпильках, что непонятно было, как она на них стоит, направилась на выход. На боку у нее висела новая сумка, а лицо она накрасила так, что выглядела старше лет на десять. С волосами она тоже что-то сделала, и они не лежали больше по плечам шелковой волной, а топорщились какими-то прилизанными прядями. Но мое-то какое дело? Что я вообще понимаю? Я не стала ничего ей говорить, а просто пожелала удачного вечера.

– Ага. Спасибки. Я побежала, целую.

На пороге остановилась и стала копаться в сумке, что-то вспомнив.

– Теть Лиз, вот на всякий случай мой номер. Если что – звони.

Вытащила листочек, поскребла по нему карандашиком, сунула мне в руку. И исчезла.

Оставшись одна, я побродила по квартире, приглядываясь к обстановке. Кухня, прихожая, гостиная со смежной Дашкиной комнатой, из прихожей – отдельная родительская. Тесновато, конечно. То есть втроем-то нормально, а вот еще один человек – и уже не повернешься. Хорошо, что я через неделю переберусь к себе.

Пользуясь временным одиночеством, я залезла под душ, вымылась, раскопала в чемодане свой халат и какие-то житейские мелочи. Разбирать все вещи мне не хотелось, попробую пожить в походном режиме.