Состояние Джессики не претерпело изменений. По-прежнему она откликалась на голос матери и ее прикосновения лишь едва заметным подрагиванием ресниц. Страх вновь нахлынул на Грейс, но она отогнала его прочь. Ведь они добрались до госпиталя. Медицинская помощь уже под рукой. Впадать в панику – значит только вредить своему ребенку.

Мистер Грубиян вышел из машины, обогнул ее и открыл дверцу со стороны Джессики. Свет в машине зажегся. Наклонившись, он уставился на Грейс и нахмурился.

– Пошли.

Не дожидаясь появления санитаров, а также согласия Грейс, он подсунул руку под спину девочки, приподнял и, пятясь, вынес Джессику на воздух. Развернувшись, он понес ее ко входу в приемный покой. Голова Джессики, руки и ноги безвольно свисали, словно тряпичные.

– Подождите! – Застигнутая врасплох его решительными действиями, Грейс выскочила, обежала машину и пристроилась позади полицейского.

Вид у дочери, такой беспомощной на руках постороннего и, вероятно, абсолютно равнодушного человека, отозвался болезненным уколом в сердце. Грейс чуть не стало дурно. Раньше она старательно отгоняла мысль, что ее дочь хронически больна, что эта дьявольская хворь всегда будет угрожать жизни Джесс.

Ситуацию делало еще более невыносимой понимание того, что Грейс не в силах хоть как-то изменить ее в лучшую сторону. Мать не способна была помочь дочери. Однако, хоть диабет и серьезная болезнь, ее можно контролировать. Проблема заключалась в том, что Джессика была совсем юной. Она отказывалась верить в реальность грозящих ей опасностей, не признавала ограничений, накладываемых на нее болезнью, не заботилась о себе и противилась стараниям матери сделать это для нее.

Для диабетика употребление алкоголя было не легкомысленным поступком, а преступлением. Последствия могли быть страшные: внезапное обострение болезни, возможно, кома и даже смерть.

Употребление спиртного пятнадцатилетней девочкой уже само по себе достойно порицания и заслуживает, безусловно, строгого наказания. Но не смертного приговора! О чем думала Джессика, черт побери!

Больничный воздух, пропитанный дезинфекцией и ощутимым запахом человеческих страданий, вызвал у Грейс приступ тошноты и головокружения. Она и прежде, к сожалению, вдыхала этот воздух довольно часто, но сейчас он действовал на нее как тревожный сигнал. Скрестив на груди руки, она пыталась согреть себя, но никак не могла справиться с противной дрожью.

Всего лишь несколько человек занимали стулья из серого пластика в бесконечном ряду вдоль стены приемного покоя – мужчина с окровавленной повязкой на голове, прилично одетая пожилая пара, углубившаяся в чтение журналов, женщина, прижимающая к себе спящего младенца, завернутого в голубое стеганое одеяльце, другая женщина, с трудом удерживающая на месте непоседливого малыша. Его радостный смех, прозвучавший в тишине, когда ему удалось вырваться от матери, показался Грейс кощунственным в этой обители тревог и страданий.

Женщина за стойкой наблюдала за их появлением. У нее были короткие темные волосы, безвкусно завитые, пухлое, бесформенное лицо, а одета она была в розового цвета халат с пластиковой именной табличкой слева над выпиравшей грудью: «Лиз Карие, регистратор». На больших круглых часах, вмонтированных в стену над ее головой, мерцали цифры – 3:25.

Регистраторша уже собиралась задать им вопрос, но коп, несущий на руках Джессику, опередил ее:

– Я офицер полиции. Девочка с диабетом нуждается в срочной помощи.

Он произносил слова четко, холодно, властно.

– Одну минуту!

Бросив озабоченный взгляд на Джессику, словно пытаясь угадать, жива ли еще доставленная копом девушка, регистраторша, понизив голос, что-то пробормотала в переговорное устройство.

– Кто-нибудь сейчас обязательно займется вами, – заверила она полицейского.

Впрочем, не успела она закончить фразу, как сбоку от стойки распахнулись двойные двери. Появилась медсестра в белой униформе. На именной табличке значилось: «Мери Моррис. Д.С.». Дипломированная сестра означало это сокращение. Ее появление не внесло успокоения в душу Грейс, так как женщина с прямыми, выкрашенными под седину волосами, без какой-либо косметики на лице, в узких, обтягивающих худые ноги белых штанах и короткой форменной блузе чем-то смахивала на хиппи.

Подойдя, она тотчас пальцами коснулась пульса за левым ухом Джессики.

– Она диабетик? – Вопрос адресовался копу. – Тип А?

– Да, – ответила Грейс, шагнув вперед. Сердце ее стучало громко, то замирало, то учащенно билось – классическое состояние героинь множества романов. Такая совсем посторонняя мысль пришла ей в голову в эту минуту. Ей надо было собрать все свое мужество и сделать тяжкое признание, но прежде она положила руку на плечо дочери, как бы защищая ее.

– Она выпила, но я не знаю сколько. Я думаю, что сахар у нее в крови резко подскочил и…

– Вы проверяли? – Мери Моррис поднесла стетоскоп к груди Джессики.

Грейс виновато вздохнула:

– Я привезла ее прямо сюда.

Мисс Моррис кивнула и отняла стетоскоп от груди Джессики. Она перевела взгляд с Грейс на копа и обратно.

– Вы ее родители?

– Я ее мать.

– Я офицер полиции графства Франклин, – представился коп.

– Идите за мной. – Мисс Моррис сделала знак копу и, повернувшись, зашагала к двойным дверям, откуда только что появилась.

Грейс рванулась за ними.

– Мэм! Простите, мэм, задержитесь на секунду. Нам нужны ваши данные о…

Когда Грейс обернулась, регистраторша глядела на нее с извиняющейся улыбкой. Данные должны быть записаны в карточку, иначе госпиталю не оплатят оказанные им услуги.

– Это займет пару минут, не больше.

Грейс нехотя возвратилась к регистрационной стойке. Джессику у нее уже забрали – пусть на какое-то короткое время, но двойные двери закрыли ей доступ к дочери, которой займутся люди, на чью компетентность Грейс могла лишь полагаться.

– Одну секундочку, – продолжала бормотать регистраторша извиняющимся тоном, видя, что глаза Грейс, полные душевной боли, не отрываются от дверей, за которыми скрывались остальные. – Мне нужна ваша страховая карточка.

Взглянув на экран компьютера, к которому повернулась на вращающемся стуле регистраторша, Грейс осознала, что не захватила с собой никаких документов. Она яростно потерла лицо ладонями, чтобы вернуть самообладание. Сейчас очень важно и для Джессики, и для нее самой сохранять хладнокровие.

– Я впопыхах забыла сумочку. И страховую карточку тоже, – призналась она. – Но наши данные занесены в компьютер. Мы уже были здесь раньше.

Пять раз за пятнадцать месяцев с тех пор, как у Джессики обнаружили диабет. Шесть, если считать визит, когда ей поставили диагноз. В тот солнечный майский день, после того, как с Джессикой случился приступ на тренировке по травяному хоккею.

– Имя?

Грейс торопливо сообщила требуемую информацию, уверенная, что все сведения о Джессике и номер ее страхового полиса имеются в компьютере. Потом она расписалась там, где ей указали. Наконец с благословения регистраторши Грейс устремилась через двойные двери, чтобы вновь воссоединиться с дочерью.

5

В холле лечебного корпуса было пустынно. Грейс заглянула в одно из помещений. Там, словно волны на море, всюду, куда ни глянь, колыхались белые занавески, разделяющие кровати. Из белоснежного пространства вынырнула женщина тоже в белом.

– Чем могу помочь?

– Я ищу свою дочь, Джессику Харт. Ее только что доставили.

– Диабет?

Грейс кивнула.

– Вам туда. – Женщина указала рукой куда-то в глубь сияющего белизной коридора, по обеим сторонам которого за занавесками жизнь сражалась со смертью.

Как и другие одноместные палаты, секция Б была отгорожена от коридора шторой на металлической палке. Грейс, присев, заглянула под занавес и увидела пару мужских ног в черных кожаных туфлях и кромку голубых джинсов. Ноги пребывали в каменной неподвижности возле колесиков и стальных ножек медицинской кровати.

Грейс отодвинула штору ровно настолько, чтобы иметь возможность проскользнуть внутрь. Она сразу же отыскала взглядом Джессику, лежащую на покрытой белой простыней кровати. На сгибе руки у нее был наложен жгут, и для этого ей высоко засучили рукав голубого свитерка. Голова и верхняя часть туловища были приподняты и опирались на спинку кровати. Серое одеяло закрывало ее вплоть до подмышек, и безвольно лежащие на одеяле руки выглядели на его фоне какими-то неживыми. Глаза Джессики по-прежнему были закрыты. С нее сняли обувь и кожаную куртку, которой накрывал ее коп. Эти вещи лежали в стороне на белом табурете.

При ярком люминесцентном освещении Джессика показалась Грейс еще более осунувшейся и болезненной, чем в машине.

– Сестра только что ушла. Она померила вашей дочери давление, поставила градусник, взяла кровь на анализ и сказала, что кто-нибудь скоро вернется с результатами, – сообщил коп. Он оставался здесь в одиночестве, словно на страже. Руки его были засунуты в карманы джинсов, ноги расставлены. При ее появлении он не сдвинулся ни на дюйм с прочно занятого им места возле кровати больной.

Грейс дала бы ему приблизительно лет сорок. У глаз и в уголках его рта уже проявились морщинки, а кое-где в волосах – седина.

Грейс как-то машинально отмечала все это. Все ее внимание было приковано к Джессике. Она лишь мельком взглянула на копа, пробормотала «спасибо», приблизилась к кровати и опустила ладонь на лоб дочери.

Аромат спиртного, исходящий от нее, перебивал даже запах антисептика в палате, но температура показалась Грейс нормальной. Она убрала руку со лба дочери и сжала ледяные пальцы Джессики. Грейс понимала, что перед лицом болезни она бессильна. Ей оставалось только ждать, что скажут врачи.

– Не говорила ли она, – я имею в виду медсестру, – что надо предпринимать в таких случаях? – Ей было неприятно обращаться к нему с вопросами, но, кроме него, никого поблизости не было, а ей вдруг страстно захотелось с кем-то поговорить.

– Нет, – ограничился он кратким ответом, вложив в него все неодобрение, которое испытывал к непутевой матери.

– Спасибо, – поблагодарила Грейс неизвестно за что. Ноги вдруг стали ватными, словно все случившееся только сейчас дошло до нее.

Грейс отыскала взглядом стул, но не смогла сделать даже шаг к нему. Она придвинула его к себе ногой и уселась, не выпуская из пальцев руку дочери.

– Вы сообщили ее отцу? – поинтересовался коп.

– Нет! – Ее ответ был нарочито резок. Его критицизм по отношению к ней, и явный, и скрытый, уже стал донимать ее.

– И не собираетесь?

Она посмотрела на него с вызовом.

– Ее отец, чтоб вы знали, живет в Нью-Мексико. Мы разведены. Дочь находится под моей опекой. Он женился вторично и заимел новую семью, и, поверьте, поднимать его с постели среди ночи по такому поводу не имеет никакого смысла. Вы удовлетворены?

– Я-то да. – Выражение его лица, произносимые им слова, каждое из них, его тон – все было осуждающим. – А вот девчонке такая катавасия вряд ли на пользу. Или я не прав?

Если б взглядом можно было убить, Грейс бы это сделала. Она уже готова была сорваться с якоря и понестись неизвестно куда. У Грейс было оправдание – все-таки позади была трудная ночь, но она приказала себе сдерживаться. Если парень – наглое ничтожество – это его проблема, а не ее.

Джессика зашевелилась, и все внимание Грейс сосредоточилось на той, кому она принадлежала безраздельно, телом и душой, – на дочери.

Вид Джессики пугал ее. Сейчас дочь выглядела такой изможденной, такой хрупкой. Судорожные движения прекратились, и наступившая вновь неподвижность юного тела была для Грейс еще страшнее. Джессика никогда не была такой – всегда в движении, с искрой в распахнутых навстречу жизни глазах.

– Мам? – Джессика разлепила веки. О голубых весенних ирисах напоминал цвет ее глаз. Когда они были нормальными, а не мутными и подернутыми сероватой пленкой, как сейчас.

– Я здесь, Джесс.

Сознание медленно возвращалось к Джессике. Она уставилась на мать.

– Мне очень плохо, мам.

– Потерпи, малышка! Скоро все пройдет. Мы в госпитале, и все в порядке. Скажи, Джесс, ты колола себе инсулин?

– Кажется… Я действительно не помню. – Рот Джессики скривился, она несколько раз сглотнула. Грейс догадалась, что девочку начинает тошнить.

Она растерянным взглядом окинула стерильно-чистую палату и обнаружила в конце концов почти у себя под ногами широкое пластмассовое ведро с пластиковым мешком для мусора внутри. Джессика нагнулась над краем кровати, и у нее началась рвота.

– Могу я чем-то помочь? – Коп сделал шаг вперед и застыл. Зрелище вызывало у него явное отвращение.

– Нет.

Парой минут позже, опустошив желудок, Джессика опять упала на подушки. Грейс вынесла мусорное ведерко в вестибюль и отдала проходившему санитару.

Она вымыла руки, намочила бумажное полотенце и, возвратившись на свое место возле Джессики, с нежной заботливостью обтерла лицо и губы дочери.

– Что со мной? Приступ? – спросила Джессика одновременно со страхом и брезгливостью. Она ненавидела и презирала свою болезнь.

– Похоже на то. Тебе не стоило пить. – Грейс произнесла это холодно, ища взглядом, куда бы, за отсутствием мусорного ведра, выбросить скомканное бумажное полотенце.

– Мам, – Джессика смотрела на нее умоляюще.

Предчувствуя, что сейчас будет произнесена очередная ложь, Грейс заранее решительно качнула головой, отвергла ее:

– Ты пила, не отрицай. Ты не должна употреблять спиртное, Джесс, и сама это знаешь.

Грейс наклонилась к кровати и вновь взяла руку дочери в свою. Она старалась говорить тихо, ведь ее слова предназначались только для ушей дочери, ни для кого больше.

– Начнем с того, что тебе всего лишь пятнадцать. Пить в твоем возрасте противозаконно. Но даже если бы ты была взрослой, все равно пить тебе нельзя. Тебе противопоказан алкоголь, так же как и шоколад, и мороженое, и другие сладости. Ты это прекрасно знаешь! Знаешь, но поступаешь по-своему. И вот результат! Теперь приходится расплачиваться за свое легкомыслие.

– Мам, ради бога, не поднимай панику из-за пустяков! Побереги нервы. – Джессика вновь закрыла глаза и замолчала, словно внутри у нее кончился завод. Она попыталась высвободить пальцы из рук матери, но у нее не хватило сил.

Грейс поджала губы. Она была глубоко уязвлена. Какие еще слова способны пробить панцирь, в который облачилась Джессика? О, если б она только захотела слушать, Грейс нашла бы нужные слова.

Но сейчас не время и не место для дискуссий между матерью и дочерью. Вот когда девочка почувствует себя лучше, они обстоятельно обо всем поговорят. И не просто поговорят. Должна быть определена линия поведения и заключено соглашение.

Быть матерью оказалось в сто раз труднее, чем Грейс представлялось раньше. Ответственность была огромна, а вознаграждение мизерно! И даже любовь ее к дочери доставляла Грейс чаще всего не радость, а боль.

– Ты здесь?

Второй коп по имени Доминик просунул голову за занавеску. Голос у него был такой громкий, что Грейс невольно поморщилась. Она перевела взгляд на его партнера, который оставался на прежнем месте.

Какое-то время она вовсе не замечала его, забыв о присутствии постороннего человека. Ей показалось, что его кожа побледнела под загаром. Что на него так подействовало – сама атмосфера больницы или приступ тошноты у Джессики?

Грейс со злостью подумала, что причиной его бледности было как раз последнее. И все же почему он неустанно терзает ее осуждающим взглядом?

Доминик, удостоверившись, что он попал куда нужно, проник за занавес. Благодаря своему росту он, казалось, заполнил собой все тесное пространство.

– Как наша малышка? – осведомился он бодро.

Его партнер молча пожал плечами.

– Врачи ждут результаты анализов, – сказала Грейс.

Копы переглянулись, а затем оба уставились на нее. Она решила, что с нее хватит этих осуждающих, пренебрежительных взглядов.