Дэвид сказал, что любит ее. И она его тоже любит. Этого достаточно, чтобы пойти на все и отказаться от всего. Да, ради его любви она готова отказаться от всего. Порой ей казалось, что она это уже сделала.

Глава 4

На следующий день в воскресенье, 11 апреля, был день рождения Мэгги. Ей исполнилось тридцать лет. Встав, как обычно, в шесть часов, она прошла в ванную и сделала короткую гимнастику, затем, почистив зубы и умывшись, нанесла на лицо тонкий слой защитного крема. Принять душ, уложить волосы и одеться как положено она успеет позже, потому что только сейчас она могла побыть одна, и ей жаль было тратить эти утренние часы на такие несущественные вещи, как туалет. Наскоро проведя щеткой по спадавшим на плечи волосам, она стянула их на затылке черепаховой заколкой и прошла в гардеробную. Там она натянула старые, побелевшие на коленках джинсы, водолазку и просторный белый свитер и, схватив куртку с капюшоном, выскользнула из дома. Высокие, почти до колен ботинки на толстой подошве защищали ее от сырости, когда она, ступив на лужайку, направилась к сарайчику для собак. Почувствовав приближение хозяйки, два огромных ирландских волкодава Симус и Брайди встретили ее нетерпеливым радостным лаем. Было немногим более половины седьмого. Солнце только что взошло, и его диск низко висел над горизонтом в начинающем светлеть небе, едва успев подняться над поросшими лесом холмами, там, где река Огайо разделяла два штата – Кентукки и Индиану. К середине ночи дождь кончился, но воздух был холодным и при дыхании вылетал изо рта маленькими облачками пара. Отперев замок, Мэгги выпустила собак, и они, повизгивая, прыгали вокруг нее, предчувствуя долгожданную утреннюю прогулку.

– Тихо, тихо, – приговаривала она, по очереди поглаживая резвящихся собак. Затем, резко свистнув, пошла по дорожке. Собаки послушно последовали за ней. Вообще-то сегодня у нее не было настроения гулять, но ей не хотелось разочаровывать своих любимцев: ежедневная утренняя прогулка доставляла им особенную радость. Мэгги чувствовала себя усталой и измученной, и не просто потому, что мало спала в эту ночь. Она ощущала не столько физическую, сколько душевную истощенность. Она устала от своей жизни, устала так, что, осознавая безвыходность своего положения, оказалась на грани отчаяния. Так чувствует себя заключенный, потерявший надежду быть услышанным. Именно это и лишало ее жизненных сил.

С земли медленно поднимались легкие облачка белого тумана. Свернув с дорожки, Мэгги направилась к холмам, раскинувшимся почти по всей территории их усадьбы. Лес был густой и запущенный, лишь в некоторых местах вглубь вели протоптанные или специально прорубленные тропинки. Она ступила на свою любимую тропинку; которая сначала спускалась вниз, а затем, огибая брошенную сторожку и делая большой крюк, вновь выходила к лужайке. Оказавшись под деревьями, Мэгги набросила капюшон: там, где ветви заслоняли солнце, было заметно прохладнее и темнее. И все же лучи светлыми косыми столбами пробивались сквозь раскидистые кроны, разгоняя мглистый сумрак и бросая на землю мягкие желтоватые отсветы, и тогда лес вокруг становился как бы прозрачным и необыкновенно красивым, поэтому Мэгги и любила эти утренние прогулки. От естественного, неброского очарования природы у нее всегда делалось легче на сердце, даже если жизнь не сулила ничего хорошего. Вот сейчас чувство безнадежности несколько ослабло.

Громко и заливисто лая, Брайди и Симус стремительно носились по подлеску, перепрыгивая через кусты и гоняясь за белками, прошлогодними сухими листьями и всем, что двигалось и издавало звуки. Собаки хорошо знали дорогу, и Мэгги не волновалась, что они потеряются. Большую часть территории, составлявшей около 10 квадратных километров, окружала каменная стена метровой высоты, поверх которой проходил почти такой же высокий железный забор. Лайл, будучи владельцем и издателем солидного журнала «Кентукки тудэй», со страниц которого вот уже около ста лет жители штата узнавали разнообразные сплетни, новости, факты из жизни выдающихся людей местного общества и последние события, заботился о своей безопасности, потому и не скупился на такие меры предосторожности, как двойной забор и охраняемый въезд с воротами. В его адрес нередко сыпались угрозы, особенно после написанной лично редакционной статьи, в которой отстаивались непопулярные среди населения взгляды. Однако же в последнее время ничего нового он не написал, и ненависть его врагов пока тлела на обычном уровне, так что, зная это и находясь на своей территории, Мэгги могла не опасаться неожиданного вторжения.

Поэтому, заметив в тени деревьев чуть дальше по тропинке огонек сигареты, она не замедлила шаг и продолжала идти вперед, прежде чем ясно разглядела фигуру мужчины. Он спокойно курил и наблюдал за ней.

Мэгги остановилась как вкопанная. По характерному лаю собак вдалеке она поняла, что они учуяли кролика и пустились за ним в погоню. И лес вдруг как-то странно затих, ни шороха вокруг.

– Доброе утро, Магдалена.

Еще до того как мужчина отошел от дерева, она уже знала кто это: Ник. Сердце ее учащенно забилось от страха перед неизвестностью. Он стал еще сильнее, когда она увидела, как Ник, бросив сигарету и наступив на нее, медленно двинулся навстречу. В черных густых волосах и на светлой кожаной куртке, искрясь на солнце, вспыхнули капельки влаги. Также, как и она, он был в видавших виды джинсах, плотно облегающих его мускулистые ноги; старые кроссовки промокли насквозь: значит, в лесу он находится уже давно.

– Что ты здесь делаешь?

Несмотря на инстинктивное желание повернуться и убежать, Мэгги стояла неподвижно; пройдя еще несколько шагов, Ник остановился в тенистой части тропинки. Внезапно где-то над их головами застучал дятел, и оба невольно взглянули вверх.

– Ты уже второй раз спрашиваешь меня об этом. Если бы ты вчера задержалась, я, может быть, и ответил бы. А сейчас, пожалуй, тебе лучше подумать самой. – Он улыбнулся, но это была нехорошая улыбка.

– Ник… – начала она и тут же замолчала, увидев, что он опустил руку в карман и вытащил какой-то квадратный сверток из толстой коричневой бумаги. Чуть помедлив, он протянул ей сверток.

– С днем рождения, Магдалена. – Слова прозвучали как выстрел.

– Что это? – Осторожно взяв пакет, Мэгги с любопытством разглядывала его. Он был очень легкий, но что-то в лице Ника насторожило ее – глубокая складка на лбу и блеск в глазах. Другой бы не обратил внимания, но Мэгги слишком хорошо его знала. То, что находится внутри, явно не принесет ей радости.

– Мой тебе подарок по случаю твоего тридцатилетия. – Сунув руку во внутренний карман куртки, Ник вытащил пачку «Уинстона» и спички, затем, одним движением вытряхнув из пачки сигарету, закурил.

– Ты раньше не курил, – удивилась Мэгги, явно не одобряя новую привычку. Всего на какую-то долю секунды в ней вновь заговорила Магдалена, та Магдалена, а Ник опять был ее защитником. Если бы сейчас здесь стояла та Магдалена, она бы с негодованием выхватила сигарету и растоптала ее, а он бы при этом сердито ворчал. Но тот Ник, которого она знала, не курил. Конечно, он не был ангелом, но он никогда не тянулся к наркотикам, не напивался и не курил. А если бы, как случилось несколько раз, когда она тайком от него пробовала спиртное и марихуану, поймал за этим ее, то просто отшлепал бы или, по крайней мере, попытался, а она бы в ответ затеяла драку.

Ах, Ник, Ник… При мысли о том, как все могло бы быть, у нее защемило сердце. Если бы… если бы только… но судьба распорядилась иначе, и к прошлому возврата нет. Она сделала свой выбор двенадцать лет назад и теперь, как бы тяжело это ни было, должна жить с тем, что имеет.

Мэгги вспомнила еще одно любимое изречение тетушки Глории: «Господь терпелив, но если карает, то сурово». И сейчас она чувствовала на себе всютяжесть этой кары.

– Я раньше много чего не делал, – отозвался Ник, засовывая спички в карман, и кивнул на сверток в ее руке. – Не хочешь посмотреть, что там?

И опять его глаза странно блеснули, когда она принялась разворачивать бумагу. Да, ее интуиция не подвела: она увидела видеокассету и сложенный вдвое большой желтый конверт, а в нем – четыре цветные фотографии, на которых была семнадцатилетняя Мэгги, танцующая обнаженной.

Мэгги отбросила сверток, словно это была ядовитая змея. Фотографии рассыпались по земле, но от одной, упавшей изображением вверх, невозможно было оторвать взгляд, она завораживала и притягивала, как кобра, готовая броситься на свою жертву.

На снимке, стоя на сцене в забегаловке, по сравнению с которой «Литтл Браун Кау» казался просто первоклассным ночным клубом, она застыла в сексуальной позе: поднятые над головой руки, манящий изгиб тела, тяжелая волна густых с медным отливом волос, рассыпавшихся по бедрам, на которых различалась лишь узенькая полоска блестящей ткани; в свете ламп хорошо видны ее белая матовая кожа, яркий полный рот и полуприкрытые, с дремотой во взгляде, глаза. Менеджер обещал платить по сто долларов за каждый вечер, и, чтобы отважиться выйти на сцену и проделать то, что от нее ожидали, она одурманивала себя марихуаной. Это было целое состояние, во всяком случае тогда для нее эти деньги казались состоянием, требовалось только шесть дней в неделю потанцевать обнаженной перед тремя десятками полупьяных мужчин.

Менеджер еще раньше заверил, что приставать к ней в баре не будут, так как владелец боится потерять лицензию на торговлю спиртным, поэтому за соблюдением правил строго следили, ну а если ей захочется «встретиться» с клиентом после выступления и подработать, так это уже ее личное дело. Но Мэгги знала, что никогда не пойдет на это, она никогда не станет шлюхой, она будет только танцевать, и больше ничего.

Так она уговаривала себя, стараясь убедить, что ради таких денег можно преодолеть стыд, сжигавший еевсякий раз, стоило лишь подумать о выходе на сцену, не говоря о большем. Выступая в баре, она получит в четыре раза больше, чем работая по полсмены официанткой в гостинице «Хармони Инн», где приличные чаевые платили только по вечерам во вторник, потому что тогда подавали фирменное рыбное блюдо. Со свойственной ей практичностью и упрямством она твердила себе, что глупо молодой девушке, да, к тому же если она стройная и симпатичная, упускать такую возможность и отказываться от заработка, И все же она не осмеливалась поделиться с Ником своими планами, хотя ему она рассказывала все, он был для нее и самым близким другом, и семьей. Если Ник узнает, он придет в бешенство.

Когда наступил четверг и ей впервые предстояло вечером выйти на сцену – в будние дни посетителей бывало немного, – она поняла, что никогда не сможет решиться на это. Так бы и произошло, но другая танцовщица, девушка более искушенная в жизни, видя, что Мэгги насмерть перепугана, сжалилась над ней и накачала ее наркотиком.

В течение трех вечеров Мэгги была одной из девяти хорошеньких и трех уродливых девушек (так говорилось о них в газетной рекламе), составлявших танцевальную группу «Розовая киска». И каждый раз, когда она готовилась к выступлению, к горлу подступал тошнотворный страх, каждый раз она говорила себе, что больше никогда не выйдет на сцену. Но марихуана помогала преодолеть страх и отвращение. Гримируясь перед выступлением в тесной комнатушке, служившей им артистической уборной, все девушки курили травку, передавая друг другу сигарету. Мэгги обкуривалась до такого состояния, что уже не соображала, где находится. Только тогда она могла выйти на сцену.

А дальше все уже было нетрудно. Всходя на крошечный помост под слепящим светом прожекторов, ей казалось, что она плывет в воздухе. Раздеваясь под музыку в самом начале выступления, она представляла, что находится одна в своей комнате, затем грохот музыки усиливался, она уже звучала словно у нее в голове, и Мэгги автоматически начинала двигаться, повинуясь ритму. Перед выходом девушки закалывали ее волосы в высокий пучок, и свой номер Мэгги начинала с того, что распускала волосы, и они падали вниз тяжелой струящейся волной. Затем она медленно развязывала пояс, стягивающий красный шелковый и украшенный перьями халатик, который практически и составлял весь ее костюм. В первый же вечер, почувствовав, что халат вот-вот соскользнет и она останется почти голой, ее буквально парализовал ужас. Кроме туфель на высоких каблуках, черных чулок и узенькой блестящей подвязки на ней ничего не было, а из зала слышались аплодисменты и выкрики полупьяных мужчин. Опустив глаза и увидев свои твердые розовые соски и изгиб обнаженного живота, она чуть не умерла от стыда. Мэгги быстро запахнула халат и повернулась к залу спиной, высоко запрокинув голову, – тогда длинные волосы скроют ее наготу. Глядя на пыльные стропила, она шепотом молилась, чтобы все это побыстрее кончилось, в то время как ставшие вдруг словно ватными ноги продолжали двигаться в некоем подобии танца. Из зала слышались свист и подбадривающие выкрики. Высунувшись из-за кулис, в лицо ей яростно шипел менеджер: покажи им, покажи! И, когда она обернулась к нему, волосы на секунду открыли ее голую попку. В зале одобрительно заревели. Вздрогнув, она повернула голову в другую сторону, и зал ответил новым взрывом одобрительных возгласов. Снова раздался свистящий шепот менеджера, он яростно жестикулировал, показывая, что она должна повернуться к залу лицом. Она застыла в оцепенении, затем бессильно повиновалась. Когда, повернувшись, она взглянула в зал, к горлу подступила тошнота. Быстро перебросив волосы вперед, Мэгги закрыла ими обнаженную грудь. За сценой вновь послышалась ругань, в зале затопали ногами. Испытывая одинаковый ужас перед менеджером и толпой, Мэгги, закрыв глаза, медленно раскачивалась в такт музыке, стараясь не слышать ни свиста, ни топота, ни выкриков, сопровождавших ее танец. Вдруг совсем рядом сердитый голос произнес: «Покажи им свое тело», и она открыла глаза. Она стоит на сцене, и бежать ей некуда: сзади – разъяренный менеджер, сбоку – грохочущий оркестр, впереди – хохочущие пьяные мужчины… Если она не будет танцевать, ей не заплатят.

Внезапно в зале наступила тишина. Мужчины с вожделением облизывали губы, на их лицах выступил пот, когда Мэгги, словно в полусне, чувственно изгибаясь, медленно двигалась по сцене, время от времени бессознательным движением рук поднимая и опуская свои длинные струящиеся волосы. Все взгляды неотрывно следили за ней, мужчины сходили с ума, но Мэгги, одурманенная марихуаной и парализованная страхом, ничего не видела. За деньги она показывала им свое тело, но настоящая Магдалена, ее сознание, были далеко.

На третий вечер, в субботу, когда в баре было особенно многолюдно, в середине выступления в зал заглянул Ник. Позже она узнала, что кто-то из друзей осторожно намекнул ему, чем она занимается. К тому времени, когда он пришел, она уже сбросила халат, и ее наготу прикрывали лишь волосы. Она стояла на помосте, повернувшись спиной, и не видела, как он вошел, как пробирался между столиками, остановился у сцены и, скрестив на груди руки, молча смотрел, как она, поднимая и опуская волосы, на виду у всех «виляла голой задницей». Так он потом сказал ей. Она уже не испытывала такого всепоглощающего страха, как в первый вечер, и, как обычно, до одурения накурившись марихуаны, медленно поворачивалась на сцене, вызывая одобрительный рев зала, и улыбалась сонной улыбкой в лицо стоявшего ближе всех мужчины. И вдруг постепенно – но тем сильнее был ее ужас – до нее дошло, что она видит перед собой знакомые, горящие яростью зеленые глаза.

Ник.

Моментально придя в себя, она застыла на месте. Не говоря ни слова, Ник вскочил на сцену, схватил с пола халат, завернул в него Мэгги и, перекинув ее через плечо, как пожарный шланг, спрыгнул в зал.

И тогда началось нечто невообразимое. Владельцам «Розовой киски» явно не понравилось, что у них на глазах похищают танцовщиц, да еще прямо со сцены. Когда они наконец поняли, что произошло, двадцатилетний Ник успел пробраться к выходу, отбившись на ходу от трех дюжих вышибал, дежуривших в клубе, и раскидав с десяток других любителей подраться. Оба глаза у него были подбиты, из носа текла кровь, он получил несколько сильных ударов по ребрам и едва избежал ареста: Мэгги успела протащить его через запасную дверь за секунду до прибытия полиции, вызванной для наведения порядка.

Сказал ли он ей за это спасибо? Как бы не так!

Когда они удирали в его допотопной машине, между ними произошла настоящая супружеская ссора. Сидя-за рулем, Мэгги в негодовании кричала, что он не заслуживает того, чтобы она его выручала, хватит с нее неприятностей, что он навлек на ее голову. Если бы он уже не получил свое, она бы сама поколотила его как следует! И нечего совать нос в чужие дела! Она, черт возьми, сама распоряжается своей жизнью и телом! А если ей вдруг захочется среди бела дня танцевать голой на шоссе, то так и будет! В ответ, запрокинув голову на подголовник и пытаясь остановить кровь, он лишь обозвал ее маленькой глупенькой дурочкой и велел ехать потише.

После этого они ругались еще минут десять.

Но, как бы она ни злилась, ей было жаль его, и вскоре, остановив машину у заброшенного склада, она принялась вытирать перьями от халата его окровавленное лицо. Отбросив ее руку, он схватил Мэгги за плечи и крепко прижался к ее губам. Так он поцеловал ее впервые, не как прежде. И от этого поцелуя у нее закружилась голова.

Лишь на короткое мгновение эти воспоминания вспыхнули в ее сознании. Но она не позволит себе вспомнить все. Не имеет права. Этот поцелуй был давно, в другой жизни и с другой девушкой. И ее больше нет.

Теперь, глядя на фотографию, Мэгги поняла, что этот образ будет преследовать ее всю жизнь: красивая юная девушка с полной грудью с яркими сосками, стройное тело, чувственный изгиб бедер и узенький в блестках треугольник ткани в низу живота, длинные ноги в прозрачных черных чулках. Застывшая на лице полусонная манящая улыбка словно говорила о том, что ей все это нравится.

– Ты помнишь, Магдалена? – тихо произнес Ник. Сердце ее обливалось кровью.

Не помня себя от гнева, она выкрикнула:

– Нет, не помню! И не хочу помнить!

Она повернулась и побежала назад. Он тут же догнал ее и, обхватив за плечи, закрыл рукой рот, как будто боялся, что она снова закричит. И она бы закричала, не подумав, что на крик могут прибежать люди и увидеть ее с Ником. Пытаясь вырваться, она колотила его в грудь, а он просто поднял ее над землей и держал так, пока она не успокоилась. Затем спокойно поставил у дерева.

– Не кричи, – сказал Ник, все еще закрывая ей рот. Его руки тесно прижимали ее к себе, так что она не могла шевельнуться, грудью и бедрами она чувствовала его тело и только сейчас по-настоящему вспомнила, какой он высокий и сильный. Ростом около метра девяноста, он еще юношей весил более восьмидесяти килограммов, а теперь в нем было и того больше. Она замотала головой, и он осторожно убрал руку.

– Так ты за этим пришел? Чтобы шантажировать меня? – Мэгги уперлась ему в грудь, пытаясь освободиться. – Потому что теперь у меня много денег, верно? Сколько же ты хочешь?

Одной рукой он все еще держал ее за талию, и Мэгги почувствовала, как мышцы его напряглись. Запрокинув голову и взглянув на него, она заметила, что глаза его холодно блеснули, сжавшиеся губы побелели. Значит, ей удалось разозлить его? Прекрасно. Она хотела разозлить его. Нет, она хотела причинить ему боль так же, как и он причинил ей боль.

Секунду он молча изучал ее.

– Миллион долларов, или я покажу снимки и пленку Лайлу. Там полная запись твоего выступления. Ну как, идет?

– Я… я не могу достать миллион. У меня нет таких денег. Даже близко нет.

Их взгляды встретились, и он улыбнулся ленивой дразнящей улыбкой.

– Уверен, что Лайл достанет. Можно пригрозить, что я отправлю копии всем местным дельцам и вымогателям. Да и телевидение заинтересуется. Представляю, как на экране под конец чего-нибудь вроде «Текущих событий» появятся твои танцульки. Как ты на это смотришь?

– Ты просто сукин сын.

– Мне всегда не нравилось, когда ты ругалась. Мне и сейчас не нравится. Может, мне брать с тебя штраф за каждое бранное слово?

– Убирайся к черту!

– Поосторожней, Мэгги Мэй, это тебе дорого обойдется.

– Не смей называть меня так! – Это ласкательное имя, которым он когда-то называл ее, резануло, словно удар хлыста.

– Насколько мне известно, шантажисты называют свои, жертвы, как им нравится.

– Так, значит, у тебя уже есть опыт? Вот как ты теперь зарабатываешь на жизнь – шантажируешь невинных людей!

– Магдалена, вряд ли тебя можно назвать невинной. Ни тогда, ни сейчас.

Мэгги охватила бешеная ярость – знакомое, но давно позабытое чувство. В западном районе Луис-вилля, где прошла ее молодость, она славилась своим горячим нравом, и с Ником у них частенько доходило до драки. Но, с тех пор как она вышла за Лайла, любое проявление чувств в ней методично искоренялось.

– Сколько тебе нужно? – Ее била дрожь, переполняли возмущение, гнев и боль. Невероятно, чтобы Ник, которого она когда-то любила без памяти, мог так измениться. Значит, такое возможно. Но разве не познала она на горьком жизненном опыте, что люди, даже самые близкие, даже те, кому доверяешь, оказываются не такими, какими их видишь? Что их сущность скрывается за множеством постоянно меняющихся масок?

– А если я скажу, что мне не нужны деньги? Глаза его блеснули, и Мэгги, поняв, что он имеет в виду, неестественно громко рассмеялась.

– Секс? Тебе нужен секс? Прекрасно. Ну что ж, действуй. Давай, вали меня на землю и отведи душу. Это не дорогая цена, чтобы ты убрался из моей жизни ко всем чертям.

Глаза его сузились и потемнели.

– Вот теперь я слышу мою Мэгги Мэй. Ругань и безрассудство.

Он насмешливо улыбнулся и еще крепче прижал ее к себе. Мэгги уже не сопротивлялась, она по опыту знала, что если Ник по-настоящему злился – а сейчас он действительно вышел из себя, – то сокрушал все на своем пути, но взгляд ее горел яростью, не находившей выхода все эти долгие годы. Еще минуту он не отрываясь смотрел на нее, а затем наклонил голову, чтобы поцеловать.

Глава 5

Только ему это не удалось. Напрягшись, Мэгги изо всех сил уперлась ему локтями в грудь. Отпустив ее, Ник отступил в сторону.

– Фотографии и пленка – мой подарок, – произнес он, скрестив руки на груди. Склонив голову набок, он смотрел на нее так, как собака смотрит на загнанного в нору кролика. – В конверте ты найдешь и негативы. Я получил их от человека, который и в самом деле хотел шантажировать тебя, моя дорогая миссис Форрест. Но тебе повезло: я успел выкупить их – а это обошлось недешево, – прежде чем они попали бы к другим людям, и теперь отдаю их тебе, просто так.

Не в состоянии проронить ни слова, Мэгги смотрела на него во все глаза. Теперь она понимала, что вела себя ужасно. Но ведь она давно забыла, что такое, доверять людям, даже Нику.

– Почему? – Внезапно она почувствовала озноб и засунула руки в карманы куртки.

– А почему бы и нет? – с вызовом бросил он.

– Это не ответ.

– Другого просто нет.

– Ник… – Мэгги неуверенно взглянула на него. Знакомое лицо, которое она помнила и любила: черные густые брови, слегка скошенный нос и маленькая горбинка в том месте, где он был сломан в ту роковую ночь, широкие скулы, тяжелый подбородок… Даже ямочка на правой щеке около рта… Но появилось и то, чего раньше не было: по углам глаз залегли морщинки, в лице появились суровость и какой-то неуловимый цинизм в блеске каре-зеленых глаз. Да, это был Ник, ее Ник, но он изменился, изменился внутренне, а это не сразу заметишь. Но ведь и она тоже изменилась. – Я должна извиниться перед тобой.

– В общем – да, но можешь и не извиняться. Мне больше нравится, когда ты злишься, а не произносишь прописные истины. Совсем как в старые времена. – Он обернулся, привлеченный лаем собак, появившихся из-за деревьев. – Не забудь подобрать фотографии, прежде чем на них наткнется кто-нибудь еще.

– Ник… – Но было уже поздно, он уходил. Обернувшись, он слегка поднял руку.

– С днем рождения, Мэгги Мэй, – произнес он и исчез среди деревьев.

Она молча смотрела ему вслед, чувствуя, как вновь тоскливо заныло сердце. Ах, Ник… Она так любила его, что даже воспоминания причиняли боль. Как это похоже на него – через двенадцать лет появиться из ниоткуда и дразнить, смеяться и выводить ее из себя, при этом желая и делая добро. Как же она могла забыть, что он не способен причинить ей вред? В глубине души она знала это, но давно отвыкла прислушиваться к голосу сердца.

Симус и Брайди выбежали из-за кустов и теперь радостно прыгали вокруг нее.

– Ну, хватит, хватит, – прикрикнула она, похлопывая собак и радуясь, что они отвлекают ее от мыслей о Нике. Неужели, сделав то, ради чего приехал в город, он вновь исчезнет из ее жизни еще на двенадцать лет? Ей хотелось плакать и кричать от отчаяния.

– Да перестаньте же вы! – сказала вслух Мэгги, пытаясь успокоить собак и сосредоточиться на повседневных заботах. Она давно поняла, насколько опасно поддаваться сентиментальному настроению. Стоит начать жалеть себя, и слезам не будет конца, а от этого будет плохо всем, и прежде всего – Дэвиду и ей.

Надо собрать снимки, видеопленку и негативы и поскорее избавиться от них, ведь страшно подумать, что произойдет, если они попадут к Лайлу.

Мэгги не сомневалась, что он использует их против нее, она не знала как именно, но была уверена, что он поступит именно так. Он даже может показать их Дэвиду. Одна эта мысль внушала ей ужас, и она поспешила к тому месту, где бросила фотографии на землю. Не глядя на снимки и испуганно озираясь по сторонам – соглядатаи Лайла могут быть повсюду, – она торопливо запихнула постыдное свидетельство своего прошлого в разорванный конверт и спрятала под куртку. Постоянная боязнь, что за ней следят, явно становилась навязчивой. Ведь сейчас раннее утро, а в Уиндермире встают позже.

Поднявшись с колен, Мэгги прикусила губу: теперь надо подумать, как избавиться от фотографий, пленки и негативов. Несмотря на охватившую ее нервозность, она не смогла сдержать улыбку: как когда-то Ричарда Никсона, теперь ее тоже мучил вопрос – сжечь или сохранить изобличающие доказательства? Но, по крайней мере, в ее случае любой, даже самый маленький, костер непременно привлечет внимание, а этого-то ей как раз и не нужно.

В конце концов, зайдя подальше в лес, она камнем, и руками выкопала ямку под свисающими до земли ветвями дикого шиповника и положила все туда, забросав сверху землей и прошлогодними листьями, а сверху, чтобы запомнить место, привалила куском полусгнившего дерева. Со временем она перепрячет пакет в более надежное место, но сейчас это было единственное, что она могла сделать. Принести фотографии и пленку в дом даже на несколько часов, пока она не придумает что-нибудь получше, Мэгги не решилась из боязни, что их найдут. Она подозревала, что в надежде обнаружить нечто, свидетельствующее о том, что у нее роман, Лайл время от времени обыскивает ее комнаты. И вовсе не потому, что его волновала ее личная жизнь, просто это дало бы ему в руки еще одно оружие против нее.

Но поиски его не увенчались успехом, со времени замужества в ее жизни не было ни одного мужчины. От этой мысли ее охватывал ужас. Уж если Лайлу что и удалось, так это отучить ее от секса.

Когда-то ей это нравилось, даже слишком нравилось. Когда у нее был Ник. Ослепляющая страсть, окончившаяся столь быстро и несчастливо, была, казалось, в жизни совсем другой девушки, которая навсегда осталась в прошлом, и, если воспоминания становились непереносимыми, она гнала их прочь, ибо, как научила ее жизнь, нет смысла горевать о том, что безвозвратно прошло.

Теперь у нее есть Дэвид. Всякий раз Мэгги мысленно возвращалась к сыну, и тогда призрак из прошлого, призрак веселой, жадной до любви девушки постепенно тускнел и возвращался в самые отдаленные уголки ее памяти. Дэвид для нее важнее всего на свете, ради него она готова вынести что угодно.

Возвращаясь домой, она сунула испачканные землей руки в карманы, чтобы, если встретится с кем-нибудь, избежать ненужных расспросов. Подойдя к сарайчику для собак, она кликнула их, украдкой оглянувшись, открыла кран с водой: со стороны можно было подумать, что она поит водой Симуса и Брайди. Быстро подставив руки под ледяную струю, она смыла с них засохшую землю и прилипшие листья и наскоро вытерла о джинсы. Собаки пусть еще порезвятся. Она любила этих огромных волкодавов, но Лайл запретил держать их в доме или где-нибудь поблизости.

Иногда ей казалось, что Дэвид – единственное существо, которое Лайл любил своей странной, неестественной любовью.

Солнце поднялось выше, и Мэгги поняла, что время приближается к восьми. Так что она даже не опоздала. Теперь она может спокойно вернуться в дом, переодеться и заняться своими обычными делами, словно ничего и не изменилось.

Действительно, ничего и не изменилось. Несмотря на возвращение Ника, она по-прежнему привязана к Лайлу до конца жизни. Если же попытается вырваться, то непременно погубит Дэвида.

Она в ловушке, в ловушке. Это слово звучало в голове, наполняя ее отчаянной безнадежностью, она – словно бабочка, которая бьется о стекло, не находя выхода. В ловушке, навсегда!

– Черт возьми, Дэвид, внимательнее! – В голосе Лайла слышались неприкрытая досада и раздражение. Через секунду раздался звук разбитого стекла.

– Я же говорил – внимательнее! Посмотри, что ты наделал! Этому стеклу более ста лет, а ты разбил его, потому что был недостаточно сосредоточен!

– Извини, папа! Я старался!..

– Старался, старался!.. Я не хочу, чтобы ты старался, я хочу, чтобы ты сделал! Слово «старался» – для неудачников! И ты станешь одним из них, если не сосредоточишься!

– Я сосредоточусь, папа. Дай мне еще раз попробовать. – В голосе Дэвида звучала такая мольба, что Мэгги, стиснув зубы, почти бегом обогнула высокий декоративный кустарник, отделявший дорожку от лужайки позади дома, и остановилась. Как она и ожидала, Дэвид и Лайл, оба с клюшками, повернувшись к ней спиной, стояли в начале поля для гольфа рядом с внутренним двориком. Они отрабатывали удары, и один из мячей, пущенных Дэвидом, полетел в неправильном направлении. Лайл, как всегда, был одет безукоризненно: темные в клетку брюки, белая с открытым воротом спортивная рубашка и синий свитер; Дэвид, старавшийся во всем подражать ему, был одет почти так же, только в белом свитере и темно-зеленой водолазке. На низкой каменной ограде, опоясывающей внутренний дворик, лежали две набитые сумки, рядом стояла чашка с дымящимся кофе – для Лайла. Она не видела лица мужа, но, когда Дэвид смотрел на него, на лице сына она читала страдание и мольбу. Сердце ее болезненно сжалось.