Булат Владимир

Лишь бы не было войны

Владимир Булат

Лишь бы не было войны

ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК В ОДИН ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ ВОШЕЛ В КАБИНУ ОБЫКНОВЕННОГО ПЕТЕРБУРГСКОГО ЛИФТА, И О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОШЛО ДАЛЕЕ

АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ К РОМАНУ

Название настоящего произведения проделало сложную эволюцию. Первоначально оно было "Медный век" - по аналогии с "золотым" и "серебряным" веками русской истории и культуры. Но потом было выбрано более "говорящее" "Лишь бы не было войны". Подзаголовок "Правдивая история о том, как молодой человек в один прекрасный день вошел в кабину обыкновенного петербургского лифта, и о том, что произошло далее" навеян средневековьем, чье дыхание присутствует на каждой странице романа.

Замысел романа зрел у меня на протяжении последних четырех лет, хотя культурные и политические акценты менялись с течением времени. Лишь в феврале 1996 года я приступил к написанию данного варианта. Поиск всевозможных материалов значительно затруднял работу, однако к декабрю того же года я явно перешагнул экватор, а к августу 1997 года роман был окончен.

Тема романа - альтернативный мир, в котором история делает иной зигзаг, нежели в известном нам ее варианте. Несмотря на легкую "кощунственность" первоначальной установки (мир и дружба с Германией), она не столь уж нова в современной фантастике. Наиболее интересным произведением на эту тему является роман красноярского фантаста Андрея Лазарчука "Иное небо", в котором история еще более "кощунственна": СССР делится подобно послевоенной Германии между Германией (европейская часть) и демократической Сибирью, а в Европе на немецких штыках возникает германизированный вариант "Общеевропейского Дома". Если десять лет назад сама постановка вопроса об альтернативном варианте истории второй мировой войны была нелепа, то в последние пять лет дожившие освободители Варшавы и Берлина лицезрели дальнюю перспективу этих побед для главной страны-победительницы. Это разочарование итогами "потсдамското" пятидесятилетия повлияло и на автора настоящего романа, хотя этим идейная подкладка произведения далеко не исчерпывается.

Главный герой неким сказочным образом (в кабине лифта) проникает в параллельный мир, где живет он сам, его родные и знакомые, но который ответвился от известного ему варианта истории в то самое злополучное утро 22 июня 1941 года, когда немецкие самолеты полетели бомбить не Киев, а Каир. Мировая история "развернулась" на 180 градусов. Итак, 1996 год: пятьдесят пять лет назад завершилась победой Германии вторая мировая война, мир разделен между четырьмя империями: США, Германией, СССР и Ниппонией. В западном полушарии наконец-то восторжествовала доктрина Монро - Америка принадлежит американцам. В Германии правят уже четвертый фюрер немецкого народа - тот самый Курт Вальдхайм, который в нашем мире в 1971-1981 гг. был генеральным секретарем ООН. Советский Союз возглавляет человек, погибший грудным младенцем в первый день своей жизни, совпавшим с первым днем Великой Отечественной войны. Он остался жив подобно двадцати миллионам своих соотечественников. Наконец, Ниппония сочетает в себе самурайский дух с экономическим чудом на огромных просторах от Явы до Сахалина.

Образ главного героя ни в коем случае не является автобиографическим; мне уже давно хотелось создать обобщенный образ "старого русского" молодого человека с высшим образованием, антикапиталиста, не обремененного крупными денежными суммами и вниманием женщин, для которого "патриотизм" от слова "репатриация". Фабула двойничества достаточно традиционна в русской литературе.

Роман является однозначно антивоенным и неопровержимо доказывающим бесперспективность и бессмысленность русско-германских войн. "Это что же? одна моя половина пойдет воевать против другой?!" - говорит один из героев романа - внук Штольца и Обломова.

Завершающая сцена наиболее трудна для изображения - в ней итог долгого путешествия Вальдемара в свое прошлое и будущее.

СЛОВАРЬ ГЕРМАНИЗМОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ

АВТОВАГЕН - автомобиль

БАНХОФ - вокзал

ВАЛЕНА - альтернатива

ГЕШТАЛЬТГИМНАСТИКА - аэробика

ЗОНТАГ - уикэнд

КЮНСТЛЕР - артист-нееврей

ЛЕРЕР - наставник

МАХТ - "крутой" (сленг)

РАУХЕР - компьютер

РЕЙХСБАННЕР - старонемецкий кайзеровский флаг

УНТЕРШРИФТ - автограф

ФАРБЕН - производство

ФАУСТАРБАЙТЕР - человек физического труда

ФЕРЕЙНЫ - каникулы

ФОЛЬКСВОНУНГ - народная квартира (45 кв.м полезной площади)

ФОЛЬКСГЕЙСТ - народный дух

ФЮРЕРСВЕТЕР - солнечный день в апреле-мае

ФЮРНАМЕ - имидж

ХАНДЛУНГ - супермаркет

ЦВИШЕНФАЛ - инцидент

ШЕЛЬМА - мошенник

ШЛУБ - финал, конец фильма

ШТРУДЕЛЬ - рулет

ШТУРНАРБАЙТЕР - человек умственного труда

ЮДЕНБЛОК - еврейский квартал

ПРОЛОГ

20 февраля 1996 года, в разгар самых жестоких морозов, я, только что сдав последний государственный экзамен в университете, зашел к своему давнему другу и однокласснику Алеше с целью наладить недавно подаренный мне на день рождения миниатюрный телевизор. Возвращаясь от него и неся довольно легкий телевизор в кожаной сумке, я спустился на лифте с шестого этажа и вышел на Московский проспект недалеко от метро "Московская". Морозец был, что называется, знатный, и я заторопился к троллейбусной остановке. Несколько удивило меня по дороге отсутствие рекламы на тех местах, где она висела еще три часа назад, но поскольку я - антикапиталист и феодальный социалист, подсознательно это нисколько не показалось мне неестественным. Но велико же было мое удивление, когда у самого входа на площадь я увидел раскачивающуюся на тросах над проезжей частью выложенную фонариками надпись:

ПАРТИЯ - ЧЕСТЬ И СОВЕСТЬ НАШЕЙ ЭПОХИ!

Я остановился. На предвыборный плакат это не походило, да и до президентских выборов оставалось еще четыре месяца. Нет, надпись напоминала те добротные пудовые лозунги, какие и сейчас можно отыскать на задворках Санкт-Петербурга. Впрочем, вид целого выводка коммерческих ларьков и многочисленных торговок цветами меня успокоил. Быстро темнело, и в ближайшем ко мне киоске "Союзпечать" вместо продававшихся тут же три часа назад кассет и сигарет продавались газеты. Я подошел, заглянул. "Правда", "Советская Россия", "Родные просторы", "Ленинградская правда", "Труд", "Комсомольская правда"... Такие газеты как "Санкт-Петербургские ведомости", "Невское время", "СПИД-инфо" напрочь отсутствовали. Среди журналов - "Огонек", "Юный натуралист", "Крокодил" и большой хорошо иллюстрированный журнал "Германия" с готической надписью "50-й съезд Национал-социалистической немецкой рабочей партии в Нюрнберге". Я остолбенел и стал озираться. Вокруг ходили туда-сюда люди в куртках, шубах, меховых шапках. Один в пыжиковой шапке, с виду рабочий, купил в киоске газету "Правда", уплатив за нее 5 копеек!

У меня еще с советских времен сохранилось девятнадцать копеек по одной монете, которые мы в вузе использовали в карточных играх в качестве ставок. Я достал их из поясной сумки и купил на всю эту сумму три газеты: "Правду", "Советскую Россию" и "Комсомольскую правду".

Нет, я не попал в прошлое, как мне показалось в первый момент. Шапка первой же газеты была датирована 20 февраля 1996 года, вторником. Передовица "Правды" сообщала о внеочередном пленуме Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза. Доклад о международной обстановке делал Генеральный Секретарь ЦК КПСС Алексей Иванович Архипов. Перечислялся состав Политбюро: Бояров, Виноградов, Калашников, Кравчук, Молчанов, Шеварднадзе. Пленум наметил новые подходы к урегулированию положения в Бенгалии и Ассаме и принял решение о деятельной поддержке братских коммунистических партий этих стран. А в Киеве на пленуме ЦК КПУ украинские коммунисты избрали Первым секретарем Олега Васильевича Кошевого. Ниже были помещены фотография и биография избранника: родился в 1926 году, с 1942 - на комсомольской работе, с 1950 - первый секретарь Краснодонского райкома комсомола, с 1953 - первый секретарь Сталинского обкома комсомола, с 1956 на партийной работе, депутат Верховного Совета Украинской ССР, депутат Верховного Совета СССР 8, 9, 10 и 11 созывов, министр угольной промышленности Украинской ССР с 1980 года и член Политбюро ЦК КПУ с 1984. Далее шли довольно тривиальные статьи об успехах промышленности и перспективах сельского хозяйства, о новых изобретениях и освоении космоса, о всесоюзном социалистическом соревновании в преддверьи XXX съезда КПСС, должного собраться в мае.

Международная полоса открывалась сообщением о братской помощи Советского Союза Народной Республике Иран в строительстве второго энергоблока АЭС в Бушире. Статья о выборах в Верховный Народный Совет Белуджистана. Министр иностранных дел Империи Ниппон Ямада нанес визит в столицу Германского Рейха - Берлин. Министра принял рейхсканцлер и фюрер немецкого народа Курт Вальдхайм. Ангольские правительственные войска продолжали тяжелые бои с формированиями проамериканской группировки УНИТА на востоке страны. Президент США Билл Клинтон включился в президентскую предвыборную гонку. На ферме в Австралии появилась двухголовая телка. Старейшей женщине в мире - французской киноактрисе - исполнился 121 год.

Я выбросил газеты в урну и сел на скамью рядом.

Из всего следовало, что я - в каком-то параллельном мире, где существуют СССР и Германский Рейх. Существую ли в нем я?

Ленинград вокруг меня вроде бы ничем не отличался от того, какой я знал ранее, каким он был до перестройки. Сновали троллейбусы, ходили люди, молодая мама везла на санках румяного малыша в серо-зеленой шапке из искусственного меха. Мимо меня прошли три девушки школьного возраста. Невзирая на лютый мороз, они ели мороженное.

Я побрёл по Московскому проспекту в сторону Пулково. Как я и ожидал, на площади Победы не было памятников защитникам Ленинграда. Вместо них возвышалась комическая ракета, а над домами окрестных улиц плыл памятник Юрию Гагарину. Площадь именовалась "Площадь 12 апреля". Тут я заметил, что дома в перспективе Московского проспекта - не современные железобетонные коробки, а те же "сталинки", что и у "Московской". Они, пяти-шестиэтажные, шли ровным строем, а когда я заглянул в ближайшую арку одного из таких домов, в глубине микрорайона толпились выводки обшарпанных пятиэтажек, сильно смахивающих на известные "хрущевки".

На одном из домов была выбита дата его постройки "1946". Уже совсем стемнело, мороз крепчал, и я побрел назад. Я зашел в книжный магазин, сияющий световой рекламой, и осмотрелся. На окне висела большая политическая карта СССР и окрестностей. Столица - Москва. Мой наметанный взгляд сразу же отметил незнакомые очертания республик и областей. Япония владела всем Сахалином и Курильскими островами. Северо-Восточный Китай именовался Маньчжурией. Монголия, Уйгурия, Белуджистан, Афганистан, Иран и Турция были народными республиками. На западе СССР граничил (с севера на юг) с Финляндией, Германией, Венгрией, Румынией. Граница соответствовала границе 1941 года.

Я повернулся к книжным полкам. Разумеется, отсутствовала американская бульварная литература. Первое, что бросалось в глаза, было широкоформатное подписное издание Аркадия Гайдара в десяти томах. Рядом - книги Шолохова, Эренбурга, Ахматовой. Дальше множество книг неизвестных мне авторов с немецкими и русскими фамилиями. Международный ежегодник за 1994 год. Сказки Андерсена. Переводной сборник немецкой фантастики "Руны". "Дальневосточные мемуары" Черняховского. Шагая вдоль прилавка, я дошел до школьных учебников. Тут я попросил показать мне учебник истории СССР для десятого класса. Продавщица странно на меня посмотрела (я ведь был одет в китайский пуховик) и подала сине-красную книгу. Как я и ожидал, повествование начиналось с 1937 года, когда "были заложены основы социалистического строя". Неожиданно резко было написано о внутрипартийной борьбе, о вредительстве троцкистов, которое сорвало выполнение двух первых пятилетних планов, и повлекло перегибы в коллективизации и голод 33-го года. Троцкий был ликвидирован в 40-м году, и это стабилизировало ситуацию в стране. В сороковых годах шла борьба с космополитами. В области внешней политики выделялось добрососедство с Германией, "доказавшее принципиальную возможность мира и дружбы государств с различным общественным строем". В сорок втором году был выполнен третий пятилетний план, а народы Турции, Ирана и Афганистана избрали под руководством марксистский партий народно-демократический строй.

Я отложил книгу. Неясным для меня оставался лишь тот момент, в который произошел мой переход в этот мир. Когда я выходил от Алеши, я был еще в том мире, где Ельцин, Великая Отечественная война и наглая морда правозащитника Ковалева. А когда я оказался на улице, я уже был здесь. Стало быть, в иной мир меня доставил обыкновенный лифт в "сталинском" доме.

"Если я, - рассуждал я далее, - прибыл сюда на лифте, то и обратный путь я могу проделать таким же образом". Я уже спешил к знакомому дому, когда новая мысль остановила меня. Куда торопиться? Дома меня хватятся только послезавтра, потому что мама - в санатории в Старой Руссе, а наш телефон как на грех сломан. Не разумнее ли повременить с возвращением, получше изучить окружающий мир, а главное - "технику перехода" в это пространство? Но твердой уверенности, что я войду в лифт и выйду на нужной мне станции, у меня уже не было. Способ проверки (а именно - положить в лифт какую-нибудь вещь и нажать, не входя внутрь, на кнопку шестого алешиного этажа: если, поднявшись на шестой этаж, я не обнаружу этой вещи в лифте, значит, связь действует) мог быть применен только в современных лифтах, а это был старый решетчатый, с железной дверью, запускавшийся только при наличии внутри пассажира.

Выбирать, однако, не приходилось. Я вошёл в подозрительный лифт, закрыл за собой решетчатую дверь и отодвинул упругие деревянные створки. Ничего не произошло, я был все еще в мире, где 9 мая было обычным днем календаря. Тогда я осторожно нажал на кнопку шестого этажа. Лифт тронулся, а я стал прислушиваться к своим ощущениям. Снова никаких изменений. Едва лифт остановился, как загудела алешина дверь, и вскоре он сам появился на лестничной площадке.

- О! Вальдемар, - воскликнул он. - А мне говорил, что поехал в библиотеку.

И верно, я сегодня собирался в библиотеку. Но как спросить его, виделись ли мы полчаса назад? Я решил спросить в лоб:

- Ты за кого собираешься голосовать?

- А что, скоро выборы? - переспросил он.

- Да, в июне... выборы президента...

- Какого президента?.. Ты что-то путаешь, Вальдемар...

- И верно... верно... - поспешно согласился я. Значит, я не смог вернуться обратно. Это меня и радовало, и печалило. Если Алеша узнал меня, значит, я есть в этом мире, а это, как нетрудно догадаться, многое меняло в моем положении.

- Если ты в столь иронической форме намекаешь на выборы президента США, то они будут не в июне, а в октябре, - продолжал он, явно задетый. - А если ты намекаешь на мою англоманию, то я думаю, это не такой уж криминал. В "Правде" вот пишут о недопустимости прогерманского уклона во внешней политике и неприемлемости для советской идеологии национал-социалистического тезиса о неравенстве рас... Что там у тебя? - сменил он тему, заметив мою ношу.

- Да вот... - купил сегодня, - я показал ему телевизор, налаженный им же час назад (к счастью, отечественного производства, по поводу чего Алеша всего час назад иронизировал).

- "Электроника", говоришь. Странно, никогда не встречал такой марки. Такие, правда, выпускали в Риге лет двадцать назад.

- Это новая модель.

- Так, я сейчас спешу. В восемь я должен быть на "Техноложке". Сколько такой?

Телевизор стоил миллион ельцинских рублей или двести долларов США.

- Сто тридцать пять рублей, - закончил я расчеты. - У тебя найдется двушка?

Мы уже спускались на лифте. Я с надеждой выглянул из темного подъезда, но нет: Россия там была советской. Алеша порылся в карманах и дал мне маленькую монетку в две копейки.

- Я к тебе, собственно, за этим и зашел. Я ключ потерял, и теперь надо домой дозваниваться, пока кто-то придет...

Алеша усмехнулся и предложил:

- Поехали со мной. У нас там встреча, девчонок позвали, и Серый будет.

- Рад был бы, но нет... Мне домой надо... И вот что еще... Мне стыдно признаться, но я забыл свой телефон. У меня такое иногда бывает.

- Да что с тобой сегодня? Совсем заучился! - и Алеша назвал телефон из восьми цифр (здесь, видимо, уже была общегосудаственная телефонная сеть). Мы вошли в метро.

- Ну, пока, звони.

Алеша прошел через контроль, ловко показав карточку, а я направился к автомату и после двух долгих гудков услышал в трубке собственный голос:

- Алло!

А у меня и язык отнялся, С чего начать?

- Вальдемар Тарнавский, - я как мог, изменил свой голос, - вам звонят из университета. Мне поручено передать вам вашу работу.

На том конце провода почувствовалось замешательство:

- Какую работу? Как вы хотите?

- Где вы живете?

- Улица Героев Халхин-Гола, дом 3, квартира 14.

Такой улицы я не знал.

- А где это?

- Это Юго-Запад. Доезжаете на метро до станции "Кораблестроительный Институт", - объяснял он, - а там направо по проспекту Стачек метров двести.

Мне ничего не оставалось, как ответить:

- Хорошо, спасибо, я скоро буду, - и повесить трубку.

Над автоматом висела металлическая карта Ленинградского имени Ленина ордена Ленина метрополитена. Я долго, подобно дремучему провинциалу, изучал её. Ленинград не превышал по размерам знакомый мне город, но восемь линий метро переплелись такой невообразимой паутиной, что я далеко не сразу нашёл нужную. Она начиналась в Невском районе, на улице Дыбенко, пересекала Невско-Василеостровскую линию с переходом на Ломоносовскую, через две станции ("Тегеранская" и "Проспект Славы") пересекала Московско-Петроградскую линию с переходом на "Московскую", потом пересекала Кировско-Выборгскую линию с переходом на "Ленинский проспект" и шла вдоль Ленинского проспекта: станции "Кораблестроительный институт" и "Улица Андропова". Поскольку Великой Отечественной войны не было, должна отсутствовать вся связанная с нею топонимика.

Я прошел через метрополитенный контроль, хладнокровно предъявив контролерше свою студенческую карточку, чья стоимость равнялась стоимости "москвича". Тут мне вспомнился чешский анекдот о человеке, который всякий раз, входя в метро, предъявлял контролерше разные бумажки: от свидетельства о рождении до справки по болезни, а под конец помахал просто рукой. Через пять минут я уже мчался в переполненном вагоне метро. Приятно удивило меня отсутствие настырной рекламы. А люди вокруг все те же, что и обычно: веселые, грустные, задумчивые, многие читают.

Станция "Кораблестроительный институт" была украшена скудным орнаментом на морскую тему и не имела эскалатора. Разумеется, нигде не сидели попрошайки. Мороз на улице все крепчал, и мои глаза заслезились. Здания вокруг тоже смахивали на сталинскую архитектуру: массивные формы, фигурные балконы, арки, лепные карнизы, шпили. Все это строительство должно было занять много времени и средств, но если этим людям не пришлось восстанавливать 1400 городов и поселков, они могли позволить себе такую роскошь. А в просветах между этими дворцами проглядывали самые убогие "хрущобы" с мусорными баками во дворах. Мой двойник жил в доме похуже "сталинки", но получше "хрущевки" на тихой улице Героев Халхин-Гола, почти совпадающей в пространстве с улицей Лени Голикова. Впрочем, это не зависело от исторических случайностей.

Я поднялся на пятый этаж и позвонил в нужную дверь. Открыл мне сам Вальдемар. Его удивление длилось гораздо короче, чем я мог ожидать.

- Я сразу узнал тебя, - пояснил он. - Ты звонил мне по телефону. А четыре дня назад мне приснился дурацкий сон: прихожу я домой, а там я сижу. Откуда ты?

- Из другого мира.

- Понимаю, - он старался вести себя, как ни в чем не бывало: этакий дачник, принимающий марсианина. - Из какого?

- Судя по тому, что я уже успел узнать, наши миры разветвились в 1941 году.

- Проходи, - пригласил меня он. - Я сейчас один.

Мы вошли в просторную комнату, служившую ему спальней и кабинетом если позволительно будет в конце XX века проводить такие градации. На столе стоял миниатюрный новенький телевизор, по которому шла какая-то юморина: несколько молодых людей в альпийский шапочках плясали и пели:

Солнечный круг

Дойчланд вокруг...