Андрей удивленно вскинул брови, но ничего не ответил, сел чистить свои пистолеты. Таким она любила его: оставляя на миг свое занятие, он поднимал голову и смотрел мимо нее, мимо всего, что его окружало, щурился и было ясно, что он сейчас высоко, выше всех, ничто из суетного мира не касается его дум, он недоступен, светел, ясен. Если бы он мог, если бы он хотел оставаться всегда таким!

Но много перестрадавший у себя на родине, скитавшийся на чужбине, изведавший нищету и внезапно разбогатевший, видевший холодность друзей в дни неудач и лесть теперешних прихлебателей, много передумавший, этот благородный из благороднейших людей становился внезапно подозрительным, ревнивым и старался избавиться от тяготившего его окружения. И потому, наверное, он вечно искал чего-то нового, новых друзей, нового дела, которым можно было поверить безоговорочно и навсегда. За этим они ехал сюда. А она, зачем ехала она за ним, неужели же из чувства благодарности?! Это было бы унизительно для нее самой и стало бы смертельной обидой для него.

Дорогой Зубов был очень мил, много шутил, смеялся шуткам друзей, затевал споры с Андреем о политике, философии, поэзии, и Людмила, удивляясь, видела, что Андрей, не находивший обычно себе равных в спорах, внимательно слушает полковника и возражает ему всерьез. А Зубов испытывал состояние человека, который внезапно вспомнил забытое, но мучавшее и очень нужное слово, и вместе с ним пришли к нему свежесть юности, когда он, бодрый, красивый, полный надежд, впитывал в себя все лучшее, что давала ему жизнь, когда он тайком от насмешливых товарищей по армейскому корпусу читал стихи Лермонтова, ночами просиживал над Гегелем, когда он с охапкой цветов, беспечный, распахнутый, вбегал к бесконечно милой, бесконечно желанной Наталье, и ему казалось, что его нудная служба последних лет, захламленная холостяцкая квартира, кошмарные кутежи и попойки, табачный дым до утра и карты, сюсюкающая Ямпольская, - все уходит из памяти, точно дурной сон ранним и ясным утром, и перед ним расступается, раздвигает своды свободы, просторный, не имеющий границ день.

Людмила вела себя непринужденно, в меру кокетливо, в меру холодно, в меру смеялась шуткам, но порой Зубов ловил на себе ее быстрый, не то восхищенный, не то удивленный взгляд, и резвился как дитя, поражая своих спутников искусством стрельбы по дичи, верховой езды. И, не узнавая себя, он заметил, что уже другими глазами смотрит на попадавшихся навстречу местных жителей.

- В сущности, - сказал он как-то, провожая глазами юношу, с гибким станом и живыми черными глазами, - в сущности, этот народ больше прав имеет и на свободу, и на любовь. Он не так хил, не так испорчен, он ближе к природе, а, следовательно, к разумному и вечному.

- Тем не менее, - ответил Андрей, - вы надеваете полковничий мундир, заряжаете пистолеты и отправляетесь инспектировать тюрьму, где замурованы лучшие люди этого народа, который больше нашего имеет право на любовь и свободу.

- Так ведь помимо их жизни, - горячо возразил Зубов, - есть и моя жизнь. Пустая, никчемная, но моя, черт возьми, жизнь, и я держусь за нее, и готов за нее любому глотку перегрызть. В этом весь ужас так называемой истории, а, может, и всей нашей жизни, этой глупой насмешки над нами.

Он грустно замолчал и вновь заметил, как взглянула на него Людмила: на этот раз серьезно и задумчиво.

Гёрус, маленький, пыльный городишко, волей случая ставший центром грозных событий, представлял собой почти фантастическое сочетание угрюмой придавленности и балаганного гомона, страха и безудержного веселья. Группами толпились солдаты разных родов войск, гарцевали всадники, хлопали одиночные выстрелы. У околицы, скособочившись, стояли две гаубицы, возле которых копошились куры.

Оставив Андрея и Людмилу у придорожной чайханы, Зубов пошел к начальству местной тюрьмы, представиться, объяснить цель приезда и решить вопрос о квартире. Встретил его пехотный капитан Николай Николаевич Кудейкин, в новеньком, но мешковатом мундире, с жидкими прядями волос, с водянистыми глазами пьяницы. Зубову показалось, что он где-то видел эту змеиную улыбку.

Офицер высокомерно выслушал Зубова, дважды очень учтиво переспросил, сам ли наместник командировал его для инспекции тюрьмы, сказал ли что-нибудь о нем, осведомился, между прочим, кто его друзья и для чего приехали сюда, а затем дал адрес армянского купца, у которого можно остановиться. Если бы не Андрей и Людмила, ждавшие Зубова, он послал бы к черту этого офицеришку, или, чего доброго, просто прибил бы его маленько.

- Вы сами понимаете, - произнес на прощание капитан, растягивая тонкие, почти невидимые губы в улыбку, - как трудно сейчас с квартирами. И только из уважения к вам...

Зубов пошел прочь, не дослушав: он вспомнил, где видел этого человечка. Кажется, он из охранки. Да, да, помнится он внезапно объявился в Тифлисе, просидел с наместником с глазу на глаз больше часу, вышел и, ни на кого не глядя, уехал в сторону Гёруса. Офицер дежуривший в тот день в приемной его превосходительства, назвал этого субъекта "оком его величества", и вид у него был при этих словах таким кислым, что Зубов рассмеялся и тут же выбросил все из головы.

"Черт знает, что! - думал сейчас Зубов, имея в виду охранку и ее чиновников. - Никакой фантазии у людей. Никакого такта. Каким должно быть государство, если у негр такие глаза и уши."

Купец, невысокий, спокойный армянин, не высказал особой радости по поводу новых постояльцев, но и не возражал: показал две комнаты. В маленькой поселились мужчины, а большую, с видом на горы, отдали Людмиле.

Тотчас же у Зубова объявился миллион знакомых, которые приходили увидеться, повспоминать славное время походов, посетовать... Зубов был горд тем, что его не забывают, тем, что он, оказывается, славный малый, что осталось нечто в их боевом офицерстве: дух товарищества, шутки и благородства; и Андрей был немало' удивлен тем, что не увидел ни в одном офицере озлобленности против бунтовщиков или ненависти к местному мирному населению. О повстанцах они говорили чисто профессионально, как о регулярной части войск противника. И это нравилось Андрею. Возможно, дом армянского купца манил офицеров и потому, что в нем появилась женщина; стоило ей выйти на минуту в другую комнату, офицеры кисли, шутки их были не так остры и вид не такой бравый, что смешило Зубова и вызывало озорной блеск в глазах Людмилы.

- Они к вам идут, - сказал Зубов, выбрав момент, - как мусульмане на поклон в Мекку.

- С одной только разницей, - лукаво ответила Людмила, - Мекке нравятся все поклоны без исключения.

- А вам? - спросил Зубов, и она ответила ему долгим взглядом.

Андрей, кажется, забыл о Людмиле: он жадно выспрашивал офицеров, были ли у них стычки с повстанцами, как те ведут себя, как вооружены, долго ли продержатся. И понемногу его стало смущать, что он, желая присоединиться к повстанцам, сражаться, как ему казалось, за волю, должен будет, если так именно произойдет, стрелять в этих приятных людей, убивать их, приносить страдание и боль неизвестно для чего и ради кого.

Эта мысль не оставляла его и вечером, когда Зубов устроил небольшую пирушку, пригласив двух близких товарищей на молодое виноградное вино, которое неизвестно откуда достал. Офицеры считали, что все вино в Гёрусе давным-давно выпито. Андрей пил против обыкновения много, нервничал и, видя краешком глаза, что Людмила необыкновенно возбуждена, не испытывал ни ревности, ни грусти. Ему было важно узнать, то ли он делает, правильно ли он поступил, нужно ли это тем, на чью сторону он хочет встать, и ему самому.

В разгар веселья, когда огромного роста гусарский полковник взял в руки гитару и стал петь романсы, заявился тот самый пехотный капитан, который встречал Зубова у тюрьмы, -- Кудейкин. Кажется, он был смертельно пьян, но это выражалось только в сильно побледневшем лице, в правильной, строго размеренной речи.

Не дождавшись пока потеснятся, он сел на краешек старого, потертого дивана и с улыбкой уставился на исполнителя романсов, которого Зубов поощрял время от времени возгласами: "Браво, Мишель, браво рубака". Дальше все было скомкано. "Око его величества" наклонился к Андрею и спросил тихо: "Путешествуете ? "

- Да, - ответил тот. - Путешествуем!

- Хорошие края, - сказал капитан. - Тепло, много вина, жгучие женщины!

- Назойливые гости, - в тон ему продолжал Андрей.

- Подозрительные субъекты!

- Всякие неожиданности!

- Да, да, неожиданности. Думаешь ты самостоятелен, думаешь, что тебе позволительно путешествовать, ан, нет! Всегда рядом люди, верные императору.

- Да, да, - поддержал Андрей. - Фискалы, ищейки, сыщики! Меня, между прочим, предупреждали о вас. Велели не церемониться, если я увижу, что вы превышаете свои полномочия.

- Полномочия свои нужно доказать, - сказал капитан, но уже робко, не понимая надменного собеседника.

В комнате стало тихо. Окружающие прислушивались к разговору.

- Вот что, - сказал Андрей. - Не портьте нам вечера. Завтра я к вашим услугам.

"Мишель" оставил гитару, встал, потянулся и посмотрел в сторону непрошеного гостя.

- Топчемся, топчемся на месте, - добродушно сказал он. - Надо бы и подраться, пора и честь знать. Какой я гусар, если за целый месяц никого не вышвырнул через окно.

Кудейкин поднялся, поблагодарил за чудно проведенное время, раскланялся, сказал, что будет рад видеть всех у себя, хотя бы завтра, особенно барона Андрея и его сестру, которые, наверно, недолго здесь пробудут, потому что климат местный для петербужцев очень вреден.

Вечер был безнадежно испорчен. Расходились почти молча. Зубов успел пожать руку Людмиле и почувствовал, что она ответила ему.

Следующий день начинался бестолково. Зубов пошел в тюрьму, чтобы выполнить формальные свои обязанности, но "Иуду", как он окрестил вчерашнего офицера, не застал, а без него не пропускали даже в тюремный двор, хотя дрожали и трепетали перед полковничьим чином. Затем с час просидел за бутылкой шампанского с Мишелем, помогая ему уточнить карту местности; на маленьком бурном базаре осадил зарвавшего казака, который приставал к женщине, и к обеду был во дворе армянского купца. Не заходя в дом, он нашел хозяина, предложил денег, попросил накрыть стол, не скупиться, выставить все, чем богата местная кухня. Купец денег не брал, стол накрывать не желал, спокойно отвечал, что господа офицеры все давным-давно съели и выпили, что их воля отнять у него последнее, что у него нет сил сопротивляться, но пусть это будет на совести русской армии, доблестной армии, великой армии и так далее...

"Вот заладил", - подумал Зубов, и вдруг увидел худенького мальчика, поднимавшего со дна колодца ведро. Зубов мог поклясться, что никогда его не видел, но мальчишка был странно знаком. Наполнив ведро и опустив голову, подросток прошел мимо офицера, но перед тем, как они разминулись, стрельнул глазами: Зубов узнал - это был мальчишка из подвала, убийца Рябова.

"Он меня узнал, - подумал Зубов. - Сейчас смоется. Кликнуть солдат? Для чего? Рябов убит, ему не поможешь, да я и не хотел бы помогать ему. Свое он заслужил.. Да, но что я скажу его превосходительству? Бежал в мое отсутствие? Пожалуй! Бежал в мое отсутствие, я ни о чем не знал. Будет мне играть в политику. Я жить хочу! Как этот мальчишка! И вообще просто жить."

Зубов еще немного походил возбужденно по двору, подумал и решительно направился в комнату Людмилы. Женщина сидела на диване и, подобрав под себя ноги, читала.

- А где барон? - спросил Зубов, с трудом удерживаясь от желания обнять Людмилу.

- Не знаю, - сказала она грустно. - С утра куда-то ушел. Кажется, он догадывается обо всем!

- О чем? - спросил Зубов, хотя знал, о чем шла речь, и сердце его гулко забилось.

- Ах, оставьте! - ответила она. -Мы же не дети! Зубов сделал два шага, встал на колени перед Людмилой, взял ее безжизненные руки в свои и покрыл их поцелуями.

- Я люблю тебя, - говорил он. - Я тебя люблю. Ты слышишь меня! Я люблю!

- Перестаньте! Он может сейчас войти!

- Вот и прекрасно! - воскликнул Зубов, поднимаясь. - Вот и прекрасно. Я сам хотел признаться ему во всем, просить твоей руки. Ведь ты согласна, я вижу, что согласна. И дело только за братом.

- Не брат он мне, - произнесла Людмила почти шепотом.

Почему-то Зубова это не поразило. Будто он знал об этом давно, с первой минуты знакомства с ними, знал, хотя и не думал, старался не думать об их взаимоотношениях.

- Простите, Арсений! - одними губами произнесла Людмила.

- Это моя вина. Моя!

- Ты его любишь? - спросил Зубов.

- Не знаю, я ничего не знаю... Я дважды ему обязана жизнью! Лучше него нет! Знайте, нет никого лучше него, - и она заплакала. - Нет, нет, нет, твердила она.

День померк. Зубов вышел на крыльцо, постоял минуту. Прошел к сараю, где стояли лошади. Оседлал своего мерина, выехал за ворота. Перед ним неожиданно объявился Кудейкин.

- Полковник, вы меня, сказывают, искали! Прошу прощения, был занят, но сейчас к вашим услугам.

Зубов поднял на дыбы лошадь и крикнул хрипло:

- Уйди, скотина, растопчу!

И, хлестнув мерина, понесся в степь. За ним, как шлейф дыма, потянулась бурая пыль, как будто всадник горел, сгорал, пока не пропал совсем в степных просторах.

Глава десятая

Очнувшись, Томас долго не мог понять, что с ним случилось и где он. В кромешной темноте издалека доносились два голоса - мужской и женский. Мужской, как понял Томас, гневался, женский не то оправдывался, не то утешал. "Неужели я на том свете, - подумал неунывающий кузнец, - и за право владеть моей душой спорят черти и ангелы?" Его слегка поташнивало, думать ни о чем не хотелось, и он снова впал в легкое забытье.

Придя в себя, Томас услышал, что спорящие голоса приблизились: ему показалось, что женский голос плачет, мужской на чем-то настаивает, угрожает, требует. "До сих пор не поделили,- подумал он. - Было бы о чем спорить, грешник, как грешник, не хуже и не лучше других."

Голоса стали еще ближе, и скоро Томас стал понимать обрывки фраз.

- ... твой братец, твой...

- ... погубить меня... Гачаг Наби... Только о себе...

- ... трус... А если придут... Женщина в темнице...

- ... кому должен, скажи, кому должен...

Постепенно мысли кузнеца прояснились, и он, превозмогая острую пульсирующую боль в левом виске, стал вслушиваться в разговор, который вели Айкануш и Карапет.

- Я никому не должен! - крикнул Карапет. - Никому, ты слышишь!

- Я не говорю, что ты должен. Но скажи об этом спокойно. Приди, разберись, зачем же сразу драться. Может ты убил братца своего.

- Его убьешь, как же! А у тебя, кафанка, ни стыда, ни совести. Принимаешь в доме среди ночи постороннего мужчину и требуешь от меня спокойствия. Может, еще нужно было постеречь вас, чтобы мой позор не вышел окончательно из этого дома.

- Замолчи, о чем ты болтаешь!?

- Конечно, - сказал Карапет громко. - Я болтаю. Я болтаю! А у тебя ночью гость. Откуда, зачем? Почему он сюда пришел? Наверно не в первый раз!

- Ну, уж, если хочешь знать правду, не в первый. Он еще вчера приходил. Чачу пил. Узелок с едой унес.

- Еще бы, ты стала в его объятиях мягкой, как воск... И свечи, три свечи сожгла, -с тоской воскликнул Карапет.

- Господи, при чем тут свечи... Свечи, между прочим, мои, я их в приданое принесла!

- Как и этот дубовый пень!

- Да, как этот дубовый пень! Как и себя, свою молодость! Тебе, плюгавому, отдала! - Томас услышал, что кафанка всхлипывает.

- Чуть что, сразу слезы! - растерянно пробормотал Карапет. - Нарочно плачешь, разжалобить хочешь.

Айкануш плакала не отвечая.

- Ну, чем тебе плохо живется? - спросил потише Карапет: видно было, что он жалеет о своей грубости. - Живем, никого не трогаем. Ну, кто нам Гачаг Наби, кто нам Хаджар? У них своя жизнь, у нас своя.

Кафанка заплакала громче.

- И почему именно от нас должен идти этот дурацкий подкоп,- раздражаясь продолжал Карапет. - Я под особым наблюдением. Или тебе поскорее хочется, чтобы с меня содрали шкуру на базарной площади, а ты пила бы мою чачу с красивыми мужчинами и жгла мои свечи.

- Мои свечи! - всхлипнула Айкануш.

- Господи, твои, твои свечи! Я работаю день и ночь, чтобы принести в дом немного денег. Я унижаюсь, я терплю, для кого!? Для тебя же! А ты пускаешь в дом разбойников, ты соглашаешься на подкоп. Не знаешь, что это подкоп под наш дом? Под наш!

- Ты сам, - заголосила вдруг кафанка. - Ты сам говорил, что люди Гачага Наби за народ. Ты сам говорил, что это лучшие люди! Сам говорил! Сам!

- Да, говорил. Я не только говорил. Я помогал им. Помогал чем мог. Но отсюда подкопа не будет. Я скорее умру.

Стало тихо, и через минуту Карапет забормотал уже нежно и торопливо.

- Уедем отсюда. Уедем. Много ли нам надо? Мы вдвоем, а это самое главное для нас. Погубят они нас, погубят. Не о себе же говорю, тебя жалею, тебя люблю.

Стало совсем тихо, и Томас услышал звук долгих поцелуев. "Надо же! В доме почти покойник, а они целуются",- подумал он и, нарочно громко застонав, поднялся и сел.

- Слава богу, Томас, ты поднялся, - смущенно сказала кафанка.

- Далеко ли до утра? - спросил Томас, видя перед глазами оранжевые, медленно плывущие круги.

- Скоро светать начнет, - ответила Айкануш. - Как ты себя чувствуешь?

- Спасибо, - отозвался кузнец. - Угощение было славное, только, как всегда после этого, голова трещит.

- Не ходи, как кот, по чужим женам, - раздраженно сказал из темноты Карапет.

- Айкануш, - спросил Томас. - Кто этот мужчина, который говорит со мной? Неужто мой брат?

- Был у тебя брат, - бросил Карапет. - Теперь его нет... Тебе пора уходить.

- Ты сможешь сам дойти до друзей? - спросила заботливо Айкануш.

- Смогу, - сказал Томас и поднялся, держась за стену. Оранжевые круги перед глазами превратились в маленькие огненные точки, запрыгали, зарябили, и он снова почувствовал тошноту.

- Почему вы не зажжете хоть какой-нибудь свет!