Нечаев. Еще бы! С таким самомнением... Он прежде всего себя уважал, вернее, только себя, другие для него были объектом насмешек. А Полосов озадачил его,. ведь кто бы еще полез с ним драться. Невольно зауважаешь. Впрочем, их отношения однозначно не объяснишь, нужен специальный анализ. Оба оказались в своеобразном психологическом цейтноте: острейший внутренний конфликт и нет времени приспособиться, выработать защитную реакцию. Им, думаю, нельзя было вступать в контакт, находиться вместе. Не удивлюсь, если выявится, что исчезновение Полосова как-то связано с Уховым.

43

Из дневника И. К. Монастырской

Дерутся на шпагах двое - он и АСУ. Знаю, один будет убит. Дрожу за Валентина. Но что это? У него шпага все короче и короче, а у противника - удлиняется, растет на глазах. Душит обида, хочу закричать: это же несправедливо! Проснулась. Такие у меня теперь сны.

Лариса отпросилась в город, хлопочет с переводом.. Уехала, не сказав мне ни слова. Вернется завтра. Чем ближе ночь, тем навязчивей мысль: спать придется одной.

Оказывается, это обстоятельство занимало не только меня.

После ужина подошел АСУ. От него несет спиртным, успел нажраться. Таким я его уже видела, сухой закон недля него. Противней противного, начинает цепляться, выступать. И обязательно - ко мне. Вот и сейчас. "Не любите вы меня, мадам". Это присказка, сказка впереди. Люблю, говорю, как щука любит карася. (Припоминаю ему "щуку", которую бросили в реку). Ошибка. С ним, когда он под градусом, лучше не связываться. "Щука - это хорошо сказано. И про карася - хорошо. Мечтаю побывать в ваших, простите, зубках". Что-то новое, надо поосторожней. Вокруг нас снуют, но к нам без внимания, каждый рад, что АСУ прилип не к нему. "За что вы все-таки меня не любите?" Второй заход, более напористый. Помалкиваю, но поздно, он уже зацепился. "Нет, вы уж, мадам, ответьте. Для меня, может, это вопрос жизни, роковой, так сказать, вопрос". Стараюсь сохранить спокойствие, бархатным голосом: вот и за этот вопрос, и за все остальные, ему подобные, не то что любить - расстреливать надо, без суда и следствия. Ответом удовлетворен, идет дальше. "Жаждете моей крови? И напрасно, я, между прочим, не хуже других". Неприкрытый хамеж, спускать не собираюсь. Ты, говорю, весь между прочим и между прочими, какие еще могут быть сравнения с другими. Вижу, обиделся. Глаза прищурил, его понесло. "А вы попробуйте сравнить, хотя бы ради спортивного интереса. Можно сегодня, не откладывая". И это я должна слушать! Почему он считает, что со мной все можно, или он не знает, какая во мне живет тигра? Могу ведь когти выпустить. Достаю ножницы, предупреждаю: не боишься? Поджал хвост, отполз. "Боюсь, мадам. Так боюсь, что, видите, хлебнул для храбрости". Подействовало, не такой уж он пьяный. Отваливает, решил, видимо - от греха подальше. Прощается с приличной дистанции: "Пойду к тем, кого вы любите. Спокойного вам бай-бая".

Он долго еще слонялся по лагерю, искал, с кем отвести душу. Потом видела его с Валентином. Пообщались и куда-то настроились.

Ненадежная это крепость - палатка. Лежу без сна, в напряжении. Не то что боюсь - дурное предчувствие.

Через час, может, чуть больше, слышу - шаги. Похаживает кто-то. Приблизился, потоптался и прошел мимо. Я отпустила дыхание, напрасно, думаю, всполошилась. А нет, возвращается. Обошел справа, подобрался к входу, замер. Луна светит щедро, тень на брезенте отчетливая. Неужто АСУ вернулся, мало ему первого предупреждения? Кто там, спрашиваю. Молчание... Не хватало еще, чтобы ко мне влез. Я халат на себя - и наружу. Уверена была, что АСУ. Откидываю полог - Валентин! Ты чего? - шепчу, а спрашивать и не надо. От него разит, улыбка наглющая, как у АСУ. Ах ты, думаю, идиот! Ты же от него пришел, у него надрался,. пошлостью его насквозь пропитался, похотью его провонял. И такая меня взяла злость, такая обида - бью наотмашь, одной рукой, другой, еще, по щекам, по ненавистным губам, себя не помню, с остервенением. Он только головой мотает, ошалел, ничего не соображает.... Кто-то отнял его у меня, увел.

44

Следователь. И много выпили?

Ухов. Я или вместе?

Следователь. И вы, и он.

Ухов. Бросьте делать из этого историю! Трезв он был. У меня и оставалось-то на донышке. Нацедил полкружки, он и то не допил. Одни разговоры.

Следователь. Как же вы столковались? Терпеть друг друга не могли, держались на расстоянии и вдруг - собутыльники.

Ухов. А я добренький, когда под этим делом, любой собаке друг. Вижу, скучает наш общий любимец, пригласил. Пошли, говорю, вместе пощебечем,

Следователь. О чем же вы... щебетали?

Ухов. Спросите о чем-нибудь попроще.

Следователь. Может, о Монастырской?

Ухов. Может, и о ней... А вы помните, к примеру, какой у вас был с соседом по дому разговор месяц назад, когда вы во дворе стучали в домино?

Следователь. Помню, если назавтра сосед исчезает... Куда от вас пошел Полосов? Или тоже подзабыли?

Ухов. Шлялся по лагерю и его окрестностям.

Следователь. Потом?

Ухов. Полез к ней в палатку. Вас это интересует?

Следователь. Вы видели, что полез?

Ухов. С чего бы она так разъярилась? Выскочила пантерой, вцепилась когтями, я едва разнял.

Следователь. Видели, как он пошел к Монастырской, предполагали, чем может кончиться, и не остановили, не отсоветовали.

Ухов. Я что, евнух, чтобы гарем сторожить? У них какие-то шашни, причем тут я?

Следователь. Что дальше, куда вы повели Полосова?

Ухов. К нему в палатку. Уложил и пошел к себе. Спать-то надо. Потехе - час, сну - время.

Следователь. Уложили, говорите. Но он не ложился, даже не развернул постель. Вы, видимо, не отдаете отчета, что любая неточность в показаниях оборачивается против вас. Вы последний, кто был с Полосовым.

45

Монастырская. Больше я его не видела.

Следователь. Никто не видел, а спохватились почти через сутки, уже к вечеру следующего дня. Неужели вас не встревожило его отсутствие утром, днем?

Монастырская. Была уверена, что он в лагере, и мне никто ничего не сказал. Проснувшись, вначале решила не идти на завтрак, не хотела встречаться с ним. Потом все-таки пошла, чтобы не вызывать лишних толков. Ночная история переполошила весь наш курятник, меня буквально терзали взглядами. Я боялась голову поднять, не то что с кем-то говорить. Это уже потом узнала, что Валентин не завтракал, не объявился к обеду. Ко мне подошел Малов, спросил, что произошло ночьюи куда запропастился статист, будто я должна была знать. Я огрызнулась: когда он заявится, у него и спросите, ко мне же не приставайте. Конечно, я забеспокоилась: дурак, думаю, нашкодил и теперь прячется со стыда... К шести вернулась; из города Лариса. К тому времени я уже не на шутку запаниковала, и мы вместе полезли в ущелье - то самое, где эхо. Надеялись, что он там. В лагерь возвратились затемно. Теперь уже всполошились все. Жгли на верхней площадке костер, Малов пускал ракеты...

Следователь. И что вы подумали, какие у вас были предположения? Именно тогда, в тот день.

Монастырская. В голову лезло всякое. И со скалы, сорвался, и змея укусила. Может, где ногу сломал, и ждет помощи. Но о самом плохом старались не думать, надеялись, вот-вот заявится.

Следователь. А о том, что он мог покончить с собой?

Монастырская. Что вы! Из-за чего? Ведь не было никакого повода.

Следователь. Давайте, Ирина Константиновна, внесем некоторую ясность. Мы встречаемся с вами не в первый раз, и у меня сложилось впечатление, что вы не совсем четко представляете, кто был Полосов. То вы говорите о нем как о не вполне нормальном человеке, чуть ли не идиоте, то не прощаете ему даже самых безобидных странностей, какие могут быть у каждого из нас.

Монастырская. Если бы только странности...

Следователь. Тогда и подходить к нему надо с другими мерками. Вот вы сказали, не было повода, чтобы покончить с собой. Это по вашим понятиям. А мне ничего не стоит доказать, что Полосов не мог поступить иначе, у него не было выхода. Он стал жертвой тех обстоятельств, какие сложились у вас в лагере. Я не преувеличиваю. Если он остро, феноменально остро чувствовал настроение и состояние любого человека, то, вероятно, не менее остро воспринимал и общий настрой, обстановку вокруг себя. А обстановка, согласитесь, была для него крайне тяжкая, я бы даже сказал, враждебная. Все, буквально все были настроены против него.

Монастырская. Неправда, не все.

Следователь. Вы имеете в виду себя и Ларису Мальцеву? Профессор Нечаев убежден, что не только вам, он многим нравился, поскольку каждый видел в нем себя. Но я о другом. Объективно так складывалось, что Полосов всем мешал. Одним свор*м присутствием он вносил разлад, вызывал скандалы, обострял отношения. Даже Мальцева, я в этом почти уверен, никуда, ни на какой Алтай не уехала бы, не будь Полосова. А вы? Простите за бестактность, он повлиял и на ваши отношения с Ильей Сергеевичем. Так что, повторяю, объективно.

Монастырская. Я не совсем понимаю, в чем ваша мысль?

Следователь. Сейчас поясню, еще два слова. Так вот Полосов все больше убеждается, что он, сам того не желая, причиняет окружающим его людям массу хлопот, неприятностей, заставляет страдать. Он словно злой рок - всем из-за него плохо. Какое-то чувство ему подсказывает: будет лучше, если он исчезнет. И он исчезает.

Монастырская. Почему в таком случае он не ушел из лагеря? Собрал бы вещички - и будьте здоровы!

Следователь. Не все так просто. Я знал женщину, которая из-за семейных неурядиц открыла газовую конфорку. Она тоже могла бы собрать вещички и уйти из дома. Мы же не знаем, что творилось с Полосовым.

Монастырская. Так кто же, по-вашему, виноват?

Следователь. Сам Полосов...

46

И. С. Сотник.

Мне она ничего не сказала, да мы и не стали объясняться, оба почувствовали - незачем. Еще в аэропорту, встретив ее, я понял: все кончено. Сам не знаю, откуда такая уверенность. Внешне, вроде бы,. все как прежде. Выйдя из вертолета, она побежала навстречу, обняла, долго еще, пока разбирали груз, висела у меня на руке. И в то же время - не то, не так. Нехватало какой-то малости, той малости, которая, оказывается, самая главная и без которой встреча становится не встречей, а расставанием. Мы там, на вертолетной площадке, и попрощались. Она поехала к себе, одна. Ни на что уже не надеясь, я все же сказал, что жду еевечером. Она пообещала: приеду. Искренне пообещала. И не приехала, ни в тот день, ни на другой, а я не позвонил, не спросил, почему не приехала. Кому нужны пустые вопросы?

Да если бы и приехала, ничего бы не изменилось. Между нами что-то сломалось, и починить, наладить никак нельзя было. Мне она показалась другой. Бывает же так: долго не видишь близкого человека, а когда встретишь, находишь перемены; что-то чужое. Вот и в ней - чужое. Изменилась она. Очень. Судить не берусь, хуже ли стала, лучше, - не в том дело. Это была другая Ирина, и все, что было у нас прежде, перестало иметь значение... Работает не у меня, ушла. Изредка видимся. Только вчера говорили по телефону.

47

Э. П. Нечаев.

Меня это не устраивало. Когда прекратили расследование, я написал прокурору. К сожалению, это ничего не дало, дело закрыли. Считал и считаю, что следствие не справилось со своей задачей. Поймите правильно, я никого не подозреваю, никаких предположений у меня нет. Но к какому-то берегу надо было приплыть. Получается, что человек пропал - и никаких следов, никто не знает, что с ним произошло. Преступления нет - хорошо, докажите. Несчастный случай - так тоже докажите. Обоснуйте хоть какуюнибудь версию, чтобы можно было сказать: следственные органы установили то-то, пришли к такому-то выводу. А то ничего. Сейчас любой кретин может ткнуть в меня пальцем: ты виноват, твои все фокусы. Да я спасибо скажу и готов нести любое наказание, если кто докажет, что виной всему эксперимент. Неопределенность вяжет меня по рукам и ногам. Я не могу продолжать работу, программа повисла в воздухе. Мне никто не запрещает, но и доверия нет. А вы знаете, что такое для ученого быть на подозрении? Будто я шарлатан в науке, и все, что делаю, - авантюра или надувательство.

От автора.

История эта для ее участников закончилась год назад, для меня же она только начиналась. Пойдя по кругу, я обошел каждого, выспрашивал, уточнял, делился своими соображениями. Говорили со мной без особой охоты, что, впрочем, неудивительно: кому приятно вспоминать такое, тем более, что все без исключения, как мне казалось, чувствовали за собой какуюто вину. Люди словно оправдывалась, и не передо мной - кто я им? - они оберегали свой душевный комфорт. Понять их можно: после бури нет большего блага, чем покой. А буря, судя по всему, была не шуточная, наломала и наворотила она немало, и успокоение пришло не сразу. Ну, а мне-то что нужно было?

Раздумывая над участью Полосова, я не мог смириться с его внезапным и бесследным исчезновением. Что-то здесь не так, есть во всем этом какая-то тайна. Полосов жил в моем воображении, я отчетливо видел его, подолгу разговаривал с ним, и когда пытался убедить себя, что та нелепая ночь была для него последней, у меня ничего не получалось. Вот я и шел с расспросами, вновь и вновь листал материалы следствия,. перечитывал свои записи. Не оставляла надежда разгадать, что сталось с человеком-эхо, или хотя бы привыкнуть к мысли, что его нет в живых.

С таким настроем я и наткнулся в очередной раз на фамилию Ларисы Мальцевой, той самой Ларисы, которая жила в одной палатке с Монастырской и о которой Полосов якобы сказал, что ему с ней легко. В следственных документах она лишь упоминалась, говорили о ней мимоходом, по случаю, ее собственных показаний вообще не было. Впрочем, это объяснимо. В день происшествия она находилась в городе, на ход событий особенно не влияла, из лагеря уехала досрочно, а вскоре и вовсе ушла из института, - что, собственно, ей было сказать? Следователь, когда я позвонил, не сразу вспомнил, о ком речь, и объяснил примерно так же: она его не интересовала, к тому же сменила место жительства, разыскивать ее не имело смысла.

И я поначалу решил - нет смысла. Но задачи у нас со следователем были разные; то, что не годилось ему, могло пригодиться мне. В групповом портрете с Полосовым явно не хватало Мальцевой, без нее картина была неполной, а я, чтобы завершить полотно, не знал даже, где ее разместить на холсте справа, слева или, может, ближе всех к Полосову.

В институте сообщили, что она действительно прошлым летом перебралась на Алтай, но потом, по слухам, и оттуда уехала, и где сейчас, сказать не могут. Возможно, Монастырская знает? Ирина Константиновна удивилась, почему я именно к ней с таким вопросом. Подругами они никогда не были, а что в экспедиции жили в одной палатке, так это по воле случая и ровным счетом ничего не значит. Короче, с Ларисой связей не имеет, и где она, что с ней, ни от кого не слышала.

А Мальцева находилась рядом. Предположив, что в городе живет кто-либо из ее родных, я уже через полчаса разговаривал по телефону с матерью. И какая удача! Лариса, оказывается, только вчера приехала погостить, в отпуске, в данный момент пошла прогуляться, но скоро вернется, и я, если есть желание, могу повидать ее. Еще бы у меня не было желания!

...Сквер у входа в краеведческий музей, четыре часа дня. В музеи сейчас ходят плохо, сквер малолюдный, сиди и разговаривай, никто не помешает. Ее я узнал сразу, по описаниям из дневника Монастырской. Если на чей-то вкус в ее фигуре чего-то было мало, то я этого не сказал бы. Всего вполне, в самый раз, ни больше, ни меньше не надо. На ней был открытый сарафан; в руке, на всякий случай, кофточка. При желании в таком наряде можно и на пляж и в летний ресторан. Уверен, она не сразу решила, в чем заявиться, гадала, пытаясь представить меня - молод ли, в возрасте и как поведу себя.

Встретила меня настороженно, даже сухо. Но уже через минуту, увидев, что я никакой не зверь и опасности не представляю, разулыбалась, разговорилась, а еще через пять минут мы были чуть ли не друзьями. Странно, почему-то мне вдруг расхотелось расспрашивать о событиях годичной давности. С ней приятно было просто болтать, обо всем и ни о чем, а всякий серьезный разговор мог все испортить. Однако она знала, чем вызвано наше свидание, и сама заговорила об экспедиции, о Полосове - непринужденно, легко и, что меня покоробило, с какой-то веселой ноткой. Я не сразу уловил, что о Валентине она рассказывает так, как если бы ничего с ним не случилось. И когда в потоке слов проскользнуло о нем что-то совсем недавнее, я перебил ее: вы хотите сказать, что он... Лариса удивилась не меньше: а разве вы не знаете? Она была обескуражена, услышав от меня, что по сей день все считают его погибшим. Да как же, воскликнула она, он же с Восьмым марта меня поздравил, телеграмма была. Адрес, адрес! - потребовал я. Но адреса Лариса не знала. Телеграмма пришла из Новосибирска, скорее всего. Полосов послал ее проездом, из привокзального узла связи.

Прощаясь, я оставил Ларисе свои координаты. На всякий случай. Попросил сообщить, если Полосов как-то обнаружит себя. Правда, теперь мне и самому не стоило большого труда разыскать его. Но, поразмыслив, я отказался от этой затеи. Допустим, найду, а что дальше? Еще неизвестно, понравится ли ему моя настырность, захочет ли встретиться, поговорить. И даже не в этом дело. Все, что он может сказать, я примерно знаю. Мы ведь давно уже ведем с ним воображаемый диалог.

Я. Вот мы и свиделись, Валентин Андреевич.

Он. Ждал, каждый день ждал. Кто-то должен был меня найти и спросить. Рано или поздно отвечать все равно надо. Давайте же ваши вопросы, я готов.

Я. Что вы, Валентин Андреевич! К, чему такая решимость? Не на суде мы, не судьей я к вам пришел, не прокурором исключительно из любопытства, и тех вопросов у меня нет.

Он. А других у вас и не может быть. Знаю я это любопытство, стали бы вы меня разыскивать.

Я. Верил, что вы есть, потому и искал. Люди сами по себе не исчезают. Человек - не эхо, которое отлетело и нет его.

Он. Вы сказали "эхо"... Оно тоже не исчезает, только прячется. Надо найти и позвать - отзовется. Как позовете, так и отзовется. Уж я-то знаю, что такое эхо.

Я. Кто еще знает? Нечаев?

Он. Вот вы о чем... Его спрашивали?

Я. Только о том с ним и говорили. Уверяет, что все мы друг с другом аукаемся, да плохо это делаем, не научились. Глухих много, слух не развит.

Он. В этом он прав.

Я. В чем не прав?

Он. Не всегда и не со всеми следует аукаться. Плохо, если звучит чистый голос, а его не слышат. Хуже, когда орут дурным голосом и ему вторят. Без слуха - много, безголосых еще больше.

Я. Теперь вы сами приглашаете на суд: кого в свидетели, кого на скамью.

Он. По праву пострадавшего. Меня швырнули в людскую разноголосицу - иди и слушай.

Я. Но вы не выдержали, сбежали, заткнули, так сказать, уши? Слишком много дурных голосов, а у вас абсолютный слух?

Он. Дело не только в слухе, не смог быть эхом. Сам стал орать теми же голосами.

Я. Но это же временно, пока шел эксперимент...

Он. Вы убеждены в этом?

Убежденности у меня, разумеется, никакой не было. Только сам Полосов мог объяснить, почему он столь своеобразно прервал эксперимент.

После встречи с Мальцевой я какое-то время еще слабо надеялся, что случай сведет нас и мы подробно обо всем поговорим. Но шли дни, от Ларисы никаких известий, и я окончательно уверился, что ничего больше о Полосове не узнаю.

Вчера пришло письмо. От него.

Из письма В. А. Полосова

...Мы работали уже почти год, я устал, вымотался, а главное - перестал верить в самую идею "человека-эхо". Она все больше представлялась мне если не порочной, то преждевременной, точнее - и порочной, и преждевременной. И не только эта идея, я охладел ко всему, чем занималась наша лаборатория. Пытался объясниться с Нечаевым, он и слушать не захотел. С ним вообще спорить трудно, а тут он увидел во мне откровенную контру и не церемонился. Единственное, чего я добился, туманное обещание разобраться с моими доводами, но потом, когда закончим программу.

Уже тогда, перед заключительным этапом эксперимента, я решил уйти из лаборатории, расстаться с Эдуардом Павловичем. Ученик, не верящий в дело учителя, - хуже неверной жены, хуже лживого друга. Нужно было убегать. И как можно скорее.

Вы, должно быть, ломали голову, почему я однажды ночью оказался перед дверью квартиры профессора Сотника? Искал я, разумеется, не Сотника, мне срочно нужно было повидать Эдуарда Павловича, предупредить, чтобы он ни с кем не договаривался, я уже сам нашел группу, в которой смог бы завершить работу. Как раз в этот день я встретил бывшего сокурсника, от него узнал, что подбирается неплохая компания, идут дикарями на месяц в тайгу, и, если ребята не будут против, я мог бы присоединиться к ним. Мне это очень светило.

Раньше меня всегда пристраивал Нечаев, и я принимал это как должное. Но после нашей стычки меня все настораживало. Ведь он не будет сидеть сложа руки, зная, что я разуверился в нашем деле. Наверняка предпримет какие-то контрмеры. Подозрительным казалось уже то, что он поехал говорить обо мне к своему старому другу: угадай попробуй, до чего они там договорятся. Я даже не стал звонить Сотнику, сомневался, позовет ли он к телефону Эдуарда Павловича: возмутится, что так поздно, и бросит трубку. Мне же во что бы то ни стало нужно было опередить своего шефа. Вот я и домчался через весь город, чтобы предложить свой вариант, но опоздал. Дверь мне открыла женщина... Как же я удивился потом, увидев ее в лагере. Теперь и сомнений не осталось, что Эдуард Павлович плетет вокруг меня сети...

Коротко о том, в чем мы разошлись.

Для наглядности представьте двух беседующих людей. Они не просто обмениваются информацией, работает сложнейший психологический механизм. Каждый старается произвести определенное впечатление, расположить к себе, рассеять настороженность, снять напряженность и многое еще что. Это общеизвестно. Известно и то, что внутри механизма общения есть два основных колеса. Одно работает на сближение, чтобы между собеседниками установились контакт, взаимопонимание, общность. Без этого люди не смогли бы общаться. Другое же колесо крутится в обратную сторону: держит на расстоянии, отталкивает, заставляет осторожничать, критически воспринимать собеседника - оно как бы оберегает, служит защитой, броней. Оба колеса есть у всех, в каждом человеке, только мощности у них разные: у кого мощнее первое, у кого - второе. Потому и люди неодинаковы - одни замкнутые, скрытные, а у других, что называется, душа нараспашку.

Так в чем основная идея Нечаева? Он убежден, что второе колесо не свойственно природе человека, оно досталось в наследство от зверя и существует временно, пока люди не изжили в себе все звериное. Психологическая броня нужна лишь для обороны, для маскировки. Чтобы, с одной стороны, в душу сапогом не лезли, а с другой - себя не разоблачать, не обнаруживать своих тайных желаний, побуждений.

Предположим теперь, что нет сапог и нет тайн. К чему тогда броня? Долой ее, на мусорку! Эдуард Павлович не только убежден, он фанатично верит, что такое время непременно придет, и в том обществе, где не нужно будет таиться и защищаться, человеку уже не понадобится колесо отчуждения, он выбросит его на свалку эволюции.

Как, красиво? Пойдем дальше. Перенесемся в то время, в то общество. Мы с вами встретились, сидим, беседуем, и весь механизм общения работает только в одном направлении - сблизиться, открыться, настроиться друг на друга. И никаких преград, никаких барьеров... Чувствуете, как вам легко и свободно со мной, как созвучны наши души?

При желании и некоторой тренировке настраиваться на собеседника не так уж трудно. Сужу по себе. Правда, поначалу мне помогал ДЛ - специальный препарат, корректирующий личность; я принимал его с полгода, но потом прекрасно обходился без него. Самовнушением, аутотренингом я добился даже большего, чем химией. Так что всякие досужие разговоры вокруг нечаевских пилюль совершенно напрасны. Кстати, Эдуард Павлович не знал, что я отказался от стимулятора, это была моя маленькая тайна.