Потом Максимук запросто перешел на "ты", и это не звучало обидно, у меня тоже возникло ощущение давнего и доброго знакомства. Минут через двадцать я понял, что пора бежать домой - стратегические размышления все равно перебиты, а семья-то ждет. Но уходить не хотелось. Не знаю, почувствовал ли Иван Павлович мои колебания, но внезапно он предложил зайти к нему в гости, разделить с ним хоть на полчасика небольшую радость.

Пожалуй, все это выглядело странно, к тому же я вообще не люблю таких вот знакомств по касательной, точнее - их нередких последствий в форме излияния души или чего иного, душу замещающего. Но в тоне его было столько искренности и простоты, что мне как-то и в голову не пришло отказать.

Дома Максимук представил меня своей супруге Софье Алексеевне ("Мой вариант Софьи Андреевны..." - усмехнулся он), с удовольствием продемонстрировал огромную свою библиотеку - тысячи три или четыре отлично подобранных книг.

Потом мы пили чай с фантастически вкусным тортом, а в качестве пролога - по стопочке чего-то экзотического и крепкого под бутерброды с черной икрой. Сам Максимук так и не сообщил мне причину микроторжества, сделала это Софья Алексеевна, находившаяся в исключительно приподнятом настроении. Оказывается, тем утром было утверждено в плане пятитомное собрание сочинений Максимука ("После больших, знаете ли, треволнений..." прокомментировала Софья Алексеевна), и я оказался, можно сказать, первым из читателей, получившим право поздравить живого классика.

Беда, однако, заключалась в том, что я не мог числить себя в славной когорте читателей Ивана Максимука, ибо буквально ни одного его произведения никогда не читал и, могу поклясться, в руках никогда не держал. Но хозяева мои в избытке великодушия простили мне этот грех, снабдили толстенным его романом с дарственной надписью ("Новостройка", роман в трех частях с прологом и эпилогом) и взяли слово (вместе с номером моего телефона), что ровно через неделю я загляну к ним снова и расскажу о своих впечатлениях.

Я распрощался с радушными Максимуками в твердой уверенности, что внимательно прочту роман и постараюсь высказать автору все самые теплые слова, которые придут на ум. Но уже в трамвае, пролистав большую книгу, я понял, что прочесть ее не смогу (просто не захочу), и потому не судьба мне, должно быть, снова увидеться с ее автором.

Но вышло по-другому. Ровно через неделю мне позвонила Софья Алексеевна и пригласила к ним. Буквально в это время я очухивался от инверсина и уже знал, что над Кляминым нависла страшная опасность. Поэтому я не слишком вежливо отказался от встречи, сославшись на крупные служебные неурядицы и неизбежную поездку на сельхозработы. Иногда думаю, соври я тогда, просто нахами ей, и не было бы многих последующих событий...

Где-то через полчаса мне позвонил сам Максимук и стал допытываться что да как, да какие-такие неурядицы могут помешать встрече читателя с писателем. Я взял и рассказал ему о Клямине, об инверсине, о своем стимулированном бунте, и это привело Ивана Павловича в какое-то восторженное состояние ("Ну, вы, ученые, даете! - приговаривал он. - Ну, даете! Это сюжет для фантастического романа, а не производственный конфликт...").

К сожалению, это был всего лишь сюжет для производственного конфликта, причем с крайне реалистическими и неприятными последствиями. Я дал понять это Ивану Павловичу, и он, кажется, понял. Понял настолько, что сразу же предложил свой ход - встречу со старым его другом, товарищем Карпулиным, который "одним телефонным звонком всех на место поставит".

Признаться, я не очень обрадовался такой перспективе и, пожалуй, отмахнулся бы от нее, иди речь обо мне лично. Но речь шла о Клямине, положение которого выглядело вполне безнадежно, и во имя Александра Семеновича я не имел права пренебрегать ни одним шансом. И я пошел на встречу с Карпулиным, описанную выше.

Ничего хорошего из этого не вышло. Клямин все равно был устранен, и я почувствовал, что самолюбию Максимука нанесен жестокий удар. Не знаю, может, ранее жизнь оберегала его от созерцания таких расправ (таких примитивных и интеллигентных! - на иные он наверняка досыта насмотрелся), но финал истории Клямина его поразил.

Самое любопытное, что Максимук попытался по-своему меня утешить.

- В том-то и дело, Вадим, что даже у таких, как Карпулин, реальной власти не хватает. Не справляются они с системой взаимосвязанных топаловых, вязнут в них... Проводимости нет, самые ценные идеи затухают на следующем же уровне, если не входят в резонанс с личными устремлениями топаловых... Удельные князьки, которым слишком многое дано на откуп, с которых слишком мало спрашивают... Уверен, что Вселенная родилась вместе с ними, обрела разум в момент их вступления в должность и расширяется исключительно ради их удобства, а с их уходом немедленно схлопнется, коллапсирует в точку, точнее - в восклицательный знак на их бронзовых памятниках...

Надо отметить, Иван Павлович любил всевозможные естественнонаучные аналогии. Некоторые ему, по-моему, удавались.

- И все-таки прошу тебя, Вадим, прочти мой роман, - сказал он тогда. Мне действительно интересно узнать твое мнение...

11

Время было до предела неподходящее, однако "Новостройку" я все-таки осилил. По диагонали, но от начала до конца. И обозлился на себя по-черному - ведь уже к десятой странице ясно стало, что читать не следует...

Для тех, кто не знаком с этим романом, на всякий случай кратко восстановлю его сюжет. Строится некий комбинат - в явно неподходящем месте, неподходящем с экологической и культурной точек зрения (будет разрушен красивый озерный уголок, снесены стены древнего монастыря). Новый директор, большой энтузиаст будущего промышленного гиганта, постепенно (на протяжении семисот страниц романа) убеждается в правоте тех, кто предлагает перенести стройку. Где-то в середине романа всплывают и дополнительные обстоятельства - скажем, экологически неразумное положение комбината оказывается и транспортно невыгодным. И наконец директор и его сподвижники выясняют, что сам проект комбината несовременен и к моменту завершения стройки продукция морально устареет. Так что проект надо перерабатывать (что директор с указанными сподвижниками начинает делать в предпоследней главе чуть ли не в свободное от работы время), а потому есть годик-другой и на привязку стройки к новому, всех устраивающему месту.

В целом выходит так, что порочность проекта ясна всем - от читателя до пионера Коли (одного из великих защитников местной природы, отличника к концу романа). Сопротивляются только какие-то неведомые темные силы в высоких планирующих органах, реально представленные лишь парой стандартных карьеристов из главка, впрочем, успешно разоблачаемых к последним главам. Ну и конечно, несколько пересекающихся лирико-бытовых линий, плюс социальный срез - рабочие, ИТРы, директора, работники министерств, дети, тещи, ударники, спекулянты, толкачи... Все правильно до зубной боли, порок наказуется, в перспективе просвечивает нечто сияюще-победительное...

По-моему, на все такое за глаза хватило бы рассказа, а еще лучше газетного очерка, ибо в целом роман и есть распухший очерк в манере "так надо бы, потому что так хотелось бы..."

Что-то в этом духе я и сказал Ивану Павловичу и нажил себе вечного врага в лице Софьи Алексеевны. А сам Максимук, к немалому моему удивлению, вовсе не обиделся. Улыбнулся и пожал плечами:

- На таких, как ты, новостроечная литература действует как красная тряпка на быка. Кстати, поголовье нервных быков почему-то неуклонно растет. Как ты думаешь, почему?

Я вежливо промолчал. Но Софья Алексеевна не выдержала.

- Вы не разделяете народных взглядов, Вадим, для вас особые блюда готовить надо. А между прочим, когда по роману пятисерийник сняли, на телевидение много писем пришло, и почти во всех сказано, что проблема, поднятая Иваном Павловичем, очень важна...

Максимук не без труда успокоил ее и попросил меня, как о величайшем одолжении, прочесть рукопись первого варианта "Новостройки". Я сопротивлялся, но он - великий мастер уговаривать. Пришлось взять рукопись (всего около трехсот машинописных страниц), о чем я впоследствии не пожалел.

Вроде, тот же сюжет, те же действующие лица, но совсем другой роман, лично меня всерьез затронувший (а датой, проставленной в конце рукописи, прямо-таки ошеломивший - в то время и так писать, так понимать! в то время, когда я с охапкой правовернейших идей и густо-розовых надежд и со свеженькой дипломной корочкой в кармане переступал порог нашего Центра...). Звучала там какая-то трагическая нота, и события разворачивались совсем по-иному. Было видно, кто и почему думает задом, как благочестивые проходимцы, не сходя со своих высоких кресел, гробят человеческие судьбы и государственные миллионы, гробят, всеми средствами и с особой жестокостью отстаивая собственную избранность и неприкосновенность. Я увидел здесь топаловых от промышленности и экономики, небольшую, но очень колоритную галерею. Не знаю, может, в этом варианте тоже было немало от социологического очерка, но роман, несомненно, был - я имею в виду эту непрерывно звенящую трагическую ноту, заставляющую думать о переменах, о самых серьезных переменах, о скорой помощи перемен. И директор комбината добивался своего лишь ценой полного самосожжения, его не просто учили жить "фэйсом об тэйбл", его на костре поджаривали, и сгорали на том костре его карьера, его семья, его надежды. И самое главное - оставалось не слишком ясным, является ли новое решение действительно разумным или только так выглядит на фоне явно нелепого старого.

В общем, мне понравилось, и я с удовольствием сообщил об этом Ивану Павловичу. И почувствовал, что это сообщение окончательно настроило против меня Софью Алексеевну.

- Такие, как вы, Вадим, лет двадцать сбивали Ванечку с панталыку, раздраженно сказала она. - А он, добрая душа, угодить им пытался. Есть, знаете ли, люди, которые сами ни черта не добились, но другим завидуют. Ты, говорят, добился, зато я лучше, я "моральней", потому что я - страдатель, за правое дело горю. Кому сейчас это нужно? А Иван Павлович, если б вариантами своими нервов себе не портил и, между прочим, отношений с редакциями тоже, он сейчас целый десятитомник издал бы. Он ведь настоящий работяга!

Максимук ничего не возразил, и мне он ничего тогда не сказал, лишь поблагодарил за внимание. И другие свои вещи читать не предлагал. Я, конечно, пытался выяснить, почему он не опубликовал такой хороший роман, но Иван Павлович просто отмахнулся.

- Для того варианта время не пришло, - сказал он. - А когда время не приходит, оно уходит, оно, Вадим, никогда и никого не ждет. Очень, значит, деликатная штука назначать времени свидание...

Прошло месяца два, прежде чем Максимук снова напомнил о себе. Он позвонил мне осенним субботним вечером, был очень возбужден.

- Хочешь участвовать в блестящем эксперименте? - предложил он. - Ты вот там над каким-то электронным правдоматом работаешь, а я тебе живой правдомат покажу, образец, действующий в естественных условиях. Хочешь?

По правде, я, конечно, не очень жаждал - недолюбливал экспериментов в том смысле, как их понимают гуманитарии. Однако Иван Павлович очень настаивал, и мы встретились на следующее утро на платформе пригородной электрички. И повез он меня на книжный рынок (почему-то именуемый "черным"), который собирался на одной из ближних станций каждое воскресенье.

Про рынок я знал и раньше, но попасть туда как-то не случалось. Да и не с чем было - дефицитных книг у меня нет, а денег для покупки за столько-то номиналов - тем более.

Должен сказать, удовольствие огромное. Хорошие книги я люблю, а видеть их в таком количестве - настоящий праздник. Даже то, что "видит око, да зуб неймет", не портило мне настроения. И вообще все прошло бы очень славно, поброди мы просто с Иваном Павловичем по богатым рядам, разложенным прямо на траве. И погода такой прогулке на редкость способствовала. Но Иван Павлович замыслил не обычную прогулку, а своеобразную демонстрацию.

Он захватил с собой четыре своих романа и большой сборник рассказов все то, что должно было войти в подписное издание, собрал в свой портфель. И стал ходить с "Новостройкой" в руках и предлагать ее в обмен на самые серьезные книги. Меня он попросил быть рядом и ни во что не вмешиваться.

Для начала Максимук предложил свою книгу в обмен на томик "Мастера и Маргариты". Владелец булгаковского романа окинул Ивана Павловича безразличным взглядом и пожал плечами.

- Я этого автора не знаю, - процедил он.

- Если не хотите менять, скажите, сколько стоит ваша книга, - не отступил Максимук.

- Два с половиной.

- То есть четвертной, - пояснил мне шепотом Иван Павлович, а вслух спросил. - А моя сколько?

Мужчина взял "Новостройку", посмотрел цену на обложке и спокойно сказал:

- Два сорок. В лучшем случае.

- Как! - удивился Иван Павлович. - У нее же номинал - три рубля.

- Верно, - подтвердил мужчина. - Сдашь в бук и на руки получишь два сорок. Если возьмут...

- А могут не взять? - полюбопытствовал Максимук.

- В отдел обмена точно не возьмут, - вздохнул мужчина. - Даже на шестую категорию не потянет... А на скупку где-нибудь на окраине запросто сдашь, у них план на букинистике...

- Послушай, - сказал Иван Павлович, - а если я предложу тебе за Булгакова целую подборку этого писателя - у меня в портфеле, смотри, еще четыре его книги, всего рублей двенадцать по номиналу, а?

- На кой черт мне этот Максимук? - удивился мужчина. - Я же не тяжелоатлет, чтобы отсюда в бук макулатуру таскать.

И мы пошли дальше. Иван Павлович пристреливался к "Анжелике" и к двухтомнику Монтеня, к "Современному японскому детективу" и к томам Фейхтвангера... Отмечу, что все владельцы ценных книг вели себя, в общем-то, предельно вежливо - чуяли, небось, зеленого новичка, лишь вслед ему посмеивались.

Только один молодой парень с толстым сборником Юлиана Семенова в руках разозлился:

- Вы что, шутите? С такой макулатурой сюда не ходят. Ее только автор поменять может, и то на госпремию.

Мне стало не по себе.

- Послушайте, - вмешался я, - вы же наверняка этого автора и не читали. А вдруг...

- И слава богу, что не читал, - перебил меня парень. - Я целую серию телефильма по этой муре смотрел. Помню, весь вечер потом плевался. Выпускают же такое...

- Но тут вот вокруг куча всякого ерундовского развлекательного чтива, - продолжал валять я дурака. - Если мы вам "Анжелику" предложим, вы ведь возьмете, а это серьезный автор...

- Так ведь те авторы ни на что не претендуют, они развлечь стараются, и спасибо им за честную работу. А это чушь? Чушь собачья!

Тут Максимук потянул меня за рукав, и мы продолжили свое путешествие.

- Не пойму только, вы меня Вергилием наняли или сами ко мне Вергилием напросились, - попытался я вызвать его на разговор. - Это ж мазохизм какой-то...

- Я бы заставлял всех членов Союза сюда, как на дежурство, являться! с внезапной злостью оборвал меня Иван Павлович. - В такое мордой тыкать надо! Когда твой толстый роман дешевле переплета с новой книжки Булата Шалвовича - это здорово просветляет.

Он молчал на обратном пути - до самой электрички. А в вагоне продолжил самобичевание:

- Ты знаешь, Вадим, в одном из буков мне предложили сдать свою "Новостройку" с уценкой на 20 процентов.

Меня все это понемногу стало злить (куда ушло полвоскресенья?).

- Вообще удивляюсь, что многие книги продаются, - сказал я. - Стоят на полках неделями, месяцами, потом - шарах и нет! В один день! Через год смотришь - переиздание.

- Это как раз просто, - усмехнулся Иван Павлович. - Сейчас гениальный механизм действует, называется Общество книголюбов. Государственным магазинам торговля с нагрузкой запрещена, а активисты Общества потихоньку и, разумеется, совершенно добровольно выбирают любую нагрузку - лишь бы дали под нее немного дефицита. В результате все довольны: издательство и торговля - реализацией, писатель - близящимся переизданием, а читатель тем, что перехватил кое-что дефицитное и вполне читабельное чуть дешевле, чем на черном рынке. К тому же иную нагрузку можно не только в макулатуру сдать, но и букинисту под хорошее настроение и горящий план по скупке. Так-то!

Распрощались мы тогда довольно сухо. И не встречались до недавних пор. Я привел все эти фрагменты (быть может, немного смахивающие на главу из "Воспоминаний о..."), чтобы показать, что уже тогда, почти три года назад, Максимук находился на каком-то переломе, на ощупь оценивал свой путь, и итоги вряд ли удовлетворяли его.

12

Лишь полгода назад Максимук созвонился со мной. Попросил встретиться и рассказать о моей работе - он как раз задумал роман из жизни современных ученых или что-то в этом роде. Узнав некоторые подробности о правдомате (к тому времени прошедшем основные испытания и уже применявшемся в клинической практике), Максимук прямо-таки зажегся идеей, стал крайне активно (хотя и крайне по-дилетантски) обсуждать ее.

- Это - страшное оружие, - настаивал он. - На правду можно сесть, как на кол! Если мы начнем друг другу прямо в глаза правду-матку резать, что ж получится?

Он чуть было не собрался засесть за фантастическую повесть о правдомате, но вовремя сообразил, что фантастика здесь давно позади, а вокруг трезвая реальность, данная нам в весьма сильных ощущениях. Потом предложил написать большой очерк о моей работе, дабы появилась у меня хоть какая поддержка в близящейся финальной схватке с Топаловым. А схватка была не за горами - я это очень хорошо чувствовал. Ситуация вокруг завершающих экспериментов с правдоматом, вокруг клинической статистики складывалась так, что Топалов в любой момент мог прикрыть это дело, прикрыть намертво и без шансов на обжалование. Я и догадаться тогда не мог, что шеф вынашивает какие-то очень личные планы относительно моего аппарата. Я ждал, что Константин Иванович вот-вот прижмет меня к бортику, заставит оформить его соавторство - это как раз шаги в его манере (в реальности этих намерений я убедился лишь в ходе следствия, ибо в своих показаниях Топалов пытался создать впечатление, что именно ему, а не Клямину принадлежит исходная идея правдомата). Но, видимо, он колебался, видимо, выжидал - не рухнут ли с треском завершающие экспериментальные серии.

Несмотря на такого рода предчувствия, от очерка я отказался, объяснив Максимуку, что появление восторженного газетного материала "со стороны" может дать Топалову сильные козыри против меня ("псевдонаучная реклама", "привлечение дилетантов" и т.п.).

Иван Павлович как-то сник, перестал вести философские дискуссии. С месяц мы вообще не виделись, но потом он приступил ко мне с новым зарядом энтузиазма. На сей раз он настаивал на незамедлительном контакте с правдоматом. Чувствовалось, он очень серьезно готовился к этому шагу - даже медицинское обследование самостоятельно прошел, чтобы я не сомневался в отсутствии каких-либо противопоказаний.

- Писателю это нужней, чем другим сумасшедшим, - наседал он. - На ком же испытывать последствия правдоговорения, как не на писателе!

В конце концов я согласился - почему бы и нет? Иван Павлович обладал завидным здоровьем, и его добровольное участие в экспериментах нашего Центра выглядело благородным порывом (и по сути им было!).

Все шло достаточно успешно (с медицинской точки зрения). Иван Павлович интенсивно работал, контакт с правдоматом он переносил очень хорошо. Разумеется, я замечал, что в нем нарастает некая тоска, что порой он мечется и места себе найти не может, но это нормальные последствия, которые испытывают все те, кто получил от трех до десяти сеансов. Испытуемые достаточно долго пребывают в фазе правдивого мировосприятия и поневоле многое переоценивают - некоторые их жизненные позиции не выдерживают удара правдомата, приходится кое в чем перестраиваться. Однако до этого порога ситуация полностью обратима - опасность наступает после выхода за десятку. Где-то в районе пятнадцати сеансов человек может обрести иное качество его правдивая реакция на мир закрепляется и не требует уже электронных стимулов. Но об этом я уже писал.

- Второй десяток ведет в новой форме паранойи - ты сотворяешь кого-то вроде homo verus, человека правдивого... - шутил по этому поводу Иван Павлович, хотя я видел, что шутки даются ему все трудней и трудней.

По моему крайне скромному знанию латыни, homo verus - это, скорее "человек истинный". Впрочем, не думаю, что тот и другой переводы противоположны.

Сейчас я понимаю, как здорово держался Максимук, и догадываюсь, чего это ему стоило. Шла напряженная работа над новой повестью, которую месяца два назад Иван Павлович завершил и направил в один из весьма дружественных ему журналов.

После этого Иван Павлович пребывал преимущественно в отличном настроении (в состоянии, которое иногда называют "заново на свет родился"). Я лишь единственный раз заметил резкую смену погоды - когда спросил его, как идут дела с подготовкой собрания сочинений. Максимук мгновенно помрачнел, махнул рукой и не стал отвечать.

А через несколько недель события приняли совсем иной оборот.

13

Началось со звонка Софьи Алексеевны.

- Вадим Львович, я понимаю, что отношения между нами сложились не лучшим образом, - сказала она, - но вы должны помочь мне, помочь немедленно. Ради Ивана Павловича, если вы хоть немного его цените.

Я только поздоровался и неопределенно хмыкнул. Контакты с Софьей Алексеевной были мне определенно неприятны.

- Вадим Львович, вы знаете, что мой муж недавно завершил новую повесть? Вы читали ее? Только говорите мне правду...

- Нет, не читал, - ответил я, и это была чистая правда.

Правда и то, что меня раздирало отчаянное любопытство, как и что напишет в новой своей фазе живой классик. Но я стеснялся попросить, а он не предлагал - возможно, в нем копошилась старая обида за мое небрежение "Новостройкой", за нежелание читать другие его вещи... Не знаю. Я лишь однажды мельком видел на столе Максимука рукопись, открытую на первой главе. Эту главу я, конечно, прочитал - она состояла из одной-единственной фразы:

"Время задыхалось - ему наступили на горло, и оно захрипело голосом Володи Высоцкого".

Вот и все, что я знаю о последней повести Максимука, даже название мне неизвестно. Но, с точки зрения наших с Иваном Павловичем экспериментов (разумеется, не с точки зрения читателя!), этого мне более чем достаточно...

- Ясно! - продолжала Софья Алексеевна. - Так вот, я ее тоже не читала. Но знаю, что именно от нее Ивана Павловича надо срочно спасать. В журнале ее за неделю с треском провалили, а вы знаете, наверное, что там к нему относятся очень хорошо, к тому же он член редколлегии... Хуже то, что главный расхвалил ее, дал читать друзьям, повесть по рукам пошла, теперь звонят какие-то незнакомые люди, дифирамбы поют... А Ваня уши развесил... Но какие ж тут комплименты, когда печатать не берут! А в издательстве отказались обсуждать вопрос о включении повести в собрание сочинений, хотя она не столь уж и велика. Тут Ивана Павловича совсем бес путать стал - он предложил исключить любой роман, чтобы повесть все-таки вошла. Они опять отказались. Тогда он настоял на сборе редсовета и предложил - что бы вы думали? - предложил выпустить повесть отдельным изданием, причем малым тиражом и в мягкой обложке за счет исключения не одного тома, а всего собрания! Представляете! Ему снова отказали - повесть не будет напечатана ни при каких условиях, и все тут. И тогда Иван Павлович передал директору издательства письменный ультиматум - его собрание сочинений должно печататься либо с этой повестью, либо вообще не печататься. И точка! А ведь первый том уже в наборе... И вот мне только что сообщили, что вопрос об исключении собрания из плана в принципе решен. К тому же Ивана Павловича будут разбирать на секретариате Союза... Беспрецедентный скандал! Это кошмар, Вадим Львович! Что вы с ним сделали?

Не скажу, что я был поражен этим сообщением как величайшей неожиданностью. Правдомат сработал на все сто - ничего не поделаешь. Но Иван Павлович все еще находится в обратимой фазе. Пройдет немного времени не более месяца, и он сможет все переиграть в соответствии с обычной своей позицией. Надо немного выждать, вот и все. И никакого скандала не будет. Именно это я и попытался втолковать Софье Алексеевне.

- Значит, я не ошиблась! - закричала она. - Значит, это и вправду последствия ваших опытов! Как вы могли поднять руку на человека такого масштаба, как Иван Максимук? Ставили бы опыты со всякими студентами и слесарями, но вам таких подопытных кроликов мало, вам выдающихся людей подавай! Если в ближайшие недели все не закончится благополучно, я в суд на вас подам, я от вас мокрого места не оставлю, Вадим Львович!

Надо отметить, что данное обещание она выполнила в полную меру своих сил.

- И еще, - зловеще понизив голос, добавила тогда Софья Алексеевна, вы немедленно организуете мне официальную справку от вашего Центра, что Иван Павлович пребывает в состоянии временной невменяемости в связи с участием в важных психиатрических опытах. Вы немедленно выдадите эту справку мне на руки, и, может быть, с ее помощью мне кое-что удастся исправить.

Пришлось объяснить, что Иван Павлович в настоящее время вполне вменяем и его психическое здоровье смешно подвергать сомнению. И никакой позорящей его справки я не выдам. Софья Алексеевна зашлась в крике, перешла на прямые оскорбления, и я бросил трубку, понимая, что накликал на себя и свой правдомат настоящую беду.

Дальнейшие события развивались молниеносно. Софья Алексеевна обратилась с той же просьбой лично к Топалову, и он преспокойно выписал ей требуемую справку (я узнал об этом лишь много поздней, а достоверно - лишь от следователя Ахремчука).

Топалов, по-видимому, окончательно поверил в действие аппарата и тут же - через день - вызвал меня к себе, отобрал один действующий образец и наложил вето ("временно - до погашения слухов", как он выразился) на эксперименты с другими добровольцами. Далее грохнула его история.

Максимук пытался мне помочь (последняя встреча с Карпулиным), между прочим, уже зная, что по писательским инстанциям ходит справка о его временной невменяемости, и подозревая в выдаче справки именно меня...

А через несколько дней после драматического возвращения Карпулина из Москвы Иван Павлович покончил жизнь самоубийством. По инициативе Софьи Алексеевны (и в какой-то степени Топалова) это было поставлено мне в вину как доведение до самоубийства (статья 105). В ее заявлении фигурировали также обвинения в незаконном врачевании, изготовлении и сбыте наркотиков и склонении к их употреблению.

14