— Господи, — шептала она, — меня лучше прибери, мои старые кости и без того покоя просят, а мальчишечка-то и не жил еще. Пощади раба своего отрока Сергея.

Новый день не принес радости. Сергей почти все время бредил, не узнавал Манефу Семеновну, на ее вопросы отвечал что-то непонятное, произносил какие-то бессмысленные слова. Старуха совсем растерялась, не знала, что еще нужно делать, чтобы хоть немного помочь ему. За последние двое суток, и без того худая, она высохла словно щепка. Чего никогда не случалось, стал выть Шарик. Это нагоняло еще большую тоску.

Зашел Степан Силыч. Он и раньше навещал Манефу Семеновну, она его, бывало, то обедом накормит, то рубашку постирает. Суровый был человек Степан Силыч, неразговорчивый и на весь белый свет злой, но Манефа Семеновна умела с ним ладить и относилась к нему как «священному лицу». Приход Силыча обрадовал Манефу Семеновну — короткий зимний день уже клонился к вечеру, печка давно остыла, в комнате стало прохладно, а она ни на минуту не могла покинуть больного, чтобы принести дров да сходить к колодцу за водой.

Силыч согласился посидеть у постели больного.

— Видать, огневица, — сказал он вернувшейся старухе. — И опять же будто на легкое перекинулась. Я думаю — плохие его дела.

— Да что вы, Степан Силыч! — взмолилась старуха.

— Врачиху не звали?

— А что она? Такой же человек, как и мы, грешные. Если бог не даст… — Манефа Семеновна не закончила фразу и с надеждой взглянула на Силыча. — Может, и вправду позвать?

— Вишь ты, как воет, проклятая, прости господи, — хмуро пробурчал Силыч, услышав тоскливый вой Шарика. — Удушить бы надо. Или сулемы дать, чтоб подох. Не к добру это. Ты, сестра Манефа, допреж всего Никона Сергеевича позови, пускай он посмотрит. Глаз у него верный. К тому же мальчишка, пожалуй, некрещеный живет, значит — нехристь. Окрестить надо, пока не поздно, о душе невинной подумать. Посоветует — врачиху зови. Для такого дела я могу сбегать за ним. Сходить, что ли?

— Уж потрудитесь, Степан Силыч…

— Ты, сестра, так горько не убивайся. Все мы смертны. Все там будем. И уж если бог наметил забрать человека к себе, ни слезы не помогут, ни врачи не выручат.

Старец Никон пришел, пощупал лоб мальчика, покачал головой и сокрушенно вздохнул:

— Огневица.

Затем припал ухом к груди Сергея.

— Сердчишко-то как торопится… Бьется, словно птичка в клетке. Долго не выдержит. Быстро же скрутило мальчишечку. А ты не плачь, сестра Манефа, — обратился он к старухе, заметив, что та украдкой смахивает слезы. — Господь дает, господь и берет, на то его святая воля.

Тут Манефа Семеновна не выдержала и всхлипнула.

— Привыкла я к нему. Своих-то не было… Как же я жить без Сереженьки буду… Может, за врачом сбегать? Степан Силыч советует.

Старец Никон нахмурил лоб.

— Почему не позвать? В Евангелии сказано: господь умудряет слепцы. Случается, и врачи помогают. Только я думаю — поздно. У мальчика под ногтями сине, значит, исход души наступает. Окрестить бы успеть да отходные молитвы прочитать — приготовить душу отрока к дальней дороге. Нехорошо будет, сестра Манефа, если он отойдет от нас нехристем. Все мы будем за это в ответе перед богом.

— Крестить-то в купели положено, — сказал Силыч, — а его куда окунешь? К тому же мальчонка совсем бесчувственный. Как тут?

— Покропим святой водой да молитвы прочитаем. Не до купели. Господь милосердный простит, — ответил старец Никон. — Есть вода свяченая?

— А как же, есть, — засуетилась Манефа Семеновна.

…Вечерело. Метель утихла еще утром, и сейчас в воздухе стояла тишина; похрустывание под ногами снега, накрепко схваченного лютым морозом, напоминало Тане треск от раздавливаемых дверью орехов.

Не видя Сергея в школе и сегодня, Таня в конце занятий подошла к классной руководительнице и спросила, не сходить ли к нему. Узнав, что девочка живет по соседству, учительница обрадовалась и попросила зайти узнать, как он себя чувствует. И вот, поднимаясь с сугроба на сугроб, не заходя домой, Таня прямо из школы направилась к Зотовым.

В их избе горел огонь. Ганя хотела было заглянуть в окошко и не решилась — хоть Сергей и друг, а подглядывать все же неловко.

Тут она услышала протяжный вой. «Где же это? Уж не Шарик ли?» подумала девочка и вошла в калитку. Вой прекратился. На крылечке, мордой к двери, сидел пес. Приложив нос к дверной щели, он жадно нюхал воздух. Затем поднял морду кверху и горестно, протяжно завыл. Услышав шаги, он повернулся навстречу, а узнав Таню, тихо заскулил.

— Ты чего, Шаринька? — ласково склонилась к нему девочка и зазябшей рукой погладила.

Из его грустных глаз выкатились две слезинки. Да, да, самые настоящие слезы. И он снова завыл.

Дверь приоткрылась. На пороге с палкой в руках появился Степан Силыч.

— Пшел вон, — замахнувшись своим костылем, крикнул он. — Развылся тут… На свою погибель, пакостный.

Увидев Силыча, Шарик ощетинился, щелкнул зубами и, зарычав, спрыгнул с крыльца.

— Вы зачем на него палкой? Он же плачет, — решительно вступилась Таня.

— За надом, — грубо ответил Силыч. — Не плачет он, а воет. Собаки к добру не воют.

Таня хотела войти в дом, но Силыч преградил ей дорогу.

— Туда нельзя. Там богу молятся.

— Богу молятся? Почему? — не понимала Таня.

— «Почему, почему»! Обыкновенно почему. Там старец Никон отходные молитвы читает.

Таня никакого старца Никона не знала.

— Мне мальчика Сережу нужно повидать. Из школы я. Меня учительница послала.

— Плохой он, ваш Сережа, — чуть помолчав, ответил Силыч.

— Как плохой?

— Помирает, — пояснил Силыч.

— По-ми-ра-ет? — растерянно протянула потрясенная страшным сообщением Таня.

— Видать, и до утра не дотянет. Словом, часует. У него завелось воспаление в легких. Сгорел весь.

Таня метнулась со двора.

Домой она прибежала вся в слезах и с криком: «Сережка умирает!» бросилась к матери.

Елена Петровна только что пришла с работы и даже не успела еще как следует отогреться. Выспросив у дочери все, что нужно, она тут же стала торопливо одеваться.

— И я, мамочка, и я с тобой, — взмолилась Таня.

— Дочка, я не на прогулку иду. Сиди дома, — строго сказала Елена Петровна и поспешно ушла.

Скоро во двор Зотовых вошли три женщины. Это были Елена Петровна, Антонина Петровна Семибратова и старушка врач Вера Николаевна.

Сергей лежал с закрытыми глазами. Грудь его высоко поднималась, и всякий раз при выдохе он стонал.

Вера Николаевна торопливо сбросила пальто, погрела у печки руки и решительно двинулась к больному.

— Вы что хотите? — спросила Манефа Семеновна.

— Хочу посмотреть больного.

— Вера Николаевна — врач, — пояснила Семибратова.

— Может, уж и тревожить не надо, — несмело возразила Манефа Семеновна. — Чуть дышит.

— Вон до чего довели парнишку! Люди называется, — не выдержала Семибратова.

— Господи, да разве я ему худа хотела! — вытирая слезы, взмолилась Манефа Семеновна.

Выслушав Сергея, Вера Николаевна вздохнула.

— Ну что? — одновременно спросили Елена Петровна и Семибратова.

— Пневмония. Крупозное воспаление легких. Активный процесс. Ну почему же вы раньше меня не позвали!.. — укоризненно сказала Вера Николаевна. Манефа Семеновна промолчала. — Дадим ему сейчас сульфидин. Поставим банки…

— Плохо? — чуть слышно спросила Елена Петровна.

— Случай тяжелый.

— Но все же можно помочь? — допытывалась Елена Петровна.

Вера Николаевна ничего не ответила, в раздумье пожала плечами.

— Нужен пенициллин. Он чудеса делает при воспалении легких. Но у нас его сейчас нет.

— Пенициллин? — настороженно спросила Елена Петровна. — Подождите, подождите… Кажется, у меня есть. В ампулах, да?

— Лучше в ампулах, — сказала Вера Николаевна.

— У меня должен быть. Весной я болела, и муж в санчасти достал, а использовать не пришлось. Вот не знаю, захватила ли. Мы же так второпях собирались в дорогу… Побегу домой.

Не успели еще снять с Сергеевой спины банки, как вернулась Елена Петровна.

— Есть, — задыхаясь от быстрой ходьбы, радостно сказала она и положила перед врачом небольшую картонную коробочку. — Вы об этом говорили?

Вера Николаевна не спеша осмотрела содержимое коробочки и благодарно взглянула на Елену Петровну.

— Вот теперь повоюем со смертью! — уверенно сказала она.

Увидев в руках врача шприц с иголкой, Манефа Семеновна, державшаяся все время настороже и не знавшая, на что решиться, нервно заламывая руки, вдруг вся взъерошилась.

— Вы колоть его собираетесь?

— Придется, — решительно сказала Вера Николаевна. — Да вы не бойтесь, это совсем не больно. Словно муха кусает.

— Не дам… колоть, — упрямо и зло заявила Манефа Семеновна и стала возле Сергеевой кровати, готовая вцепиться в первого, кто осмелится подойти ближе.

Присутствующие женщины поразились — чего-чего, а такого не ожидал никто.

— Почему не дадите? — стараясь казаться спокойной, спросила врач.

— Греха не хочу брать на душу: Над ним уже отходная молитва прочитана. И не пытайтесь, не подпущу.

По воинствующей позе было видно, что шутить Манефа Семеновна не собирается.

— Давайте без глупостей, — все еще сдерживаясь, спокойно проговорила Вера Николаевна и шагнула к Сергею.

Манефа Семеновна оттолкнула ее.

— Изломаю, все изломаю, — брызгая слюной, в неистовстве шептала она. Лицо ее перекосила гневная судорога, глаза сверкали яростью.

Боясь, как бы старуха и вправду не натворила беды, врач остановилась.

Семибратова решительно отстранила Манефу Семеновну.

— Ну вот что, святой человек, — гневно прошептала она, с трудом сдерживая себя, — мальчишка умирает, некогда ерундой заниматься да рассусоливать. Не отступитесь — мы сейчас свяжем вас и в сенцы на мороз выкинем. К чертовой матери… А завтра судить будем. Но помереть мальчишке не дадим. Ну-ка, отойдите.

По решительному виду и грозному тону Семибратовой Манефа Семеновна поняла, что с ее доводами считаться никто не собирается. Она сразу вся обмякла, обернулась к иконе, перекрестилась.

— Прости им господи, не ведают, что творят, не поставь мне в вину моего прегрешения, — и отошла в сторону.

Сергею сделали укол. Вера Николаевна проводила Семибратову и Елену Петровну, а сама осталась на ночь дежурить возле больного.

На следующее утро, идя на работу, Елена Петровна забежала к Зотовым.

— Думаю, выживет, — обрадовала ее истомленная бессонной ночью Вера Николаевна.

И Сергей выжил.

«ТЫ ОБЕЩАН…»

Выздоравливал Сергей медленно: не давал покоя кашель, часто бил озноб, по вечерам поднималась температура.

После болезни у Сергея пропало желание молиться. Ведь он верил богу, так надеялся, что бог сохранит его отца, день и ночь молился, упрашивал, а бог ничего знать не захотел… Теперь Сережка никогда не увидит отца. Никогда, никогда!.. Даже подумать страшно. Было такое чувство, будто кто-то обманул Сережку, наобещал, а обещания не выполнил. Он нехотя шептал молитвы и крестился кое-как.

Манефа Семеновна заметила происшедшую в нем перемену, но поначалу помалкивала — видела, мальчишка и в другом изменился: стал задумчив, еще больше молчалив.

Все же мало-помалу она взялась выговаривать Сергею и упрекать в нерадении к молитве. Он отмалчивался, а однажды нехотя обронил:

— А чего зря молиться?

Манефа Семеновна только руками всплеснула.