- Делать одно самое лучшее, - заговорил он, - ехать тебе к отцу твоему или матери, остановиться вместо того в Москве; там есть женщины, у которых ты получишь приют.

- Прекрасно! - возразила председательша. - Но муж может спросить отца и мать, у них ли я.

- Неужели же они не сделают для тебя этого?

- Ни за что, особенно отец. Он скорее убьет меня, чем покроет подобную вещь. Я решилась на одно: скрываться - это только тянуть время; в первый раз, как он обнаружит подозрение, я ему скажу все откровенно. Он меня, конечно, прогонит, и я тогда приду к тебе.

- Разумеется, приходи! - проговорил Имшин каким-то странным голосом и хотел, кажется, еще что-то прибавить, но в это время в лакейской опять послышался шум. Имшин вышел; там стоял гайдук в ливрее.

- Барин прислали за барыней; узнали, что оне здесь, - проговорил он нахальным лакейским тоном.

Имшин немного изменился в лице.

- Муж за вами прислал! - сказал он, входя в гостиную.

Председательше в это время человек подавал чан, и взятая ею чашка сильно задрожала у ней в руке.

- Что ж? Ничего; я окажу, что озябла и заезжала к тебе. Я ему говорила, что была у тебя без него в гостях, - проговорила она притворно смелым голосом.

- Да, пожалуйста, как-нибудь без решительных объяснений.

- Не знаю, как уж выйдет.

Из залы вошла компаньонка.

- Николай говорит, что Петр Антипыч очень сердится и приказал, чтобы вы сейчас же ехали домой.

- Подождет, ничего! - отвечала председательша, однако сама встала и начала надевать шляпу.

- Ну, прощай! - проговорила она Имшину и, перегнув головку, поцеловала его. - До скорого, может быть, свидания, - прибавила она.

- Прощай!.. - отвечал Имшин и сам страстно поцеловал ее.

Свидетельница этой сцены, компаньонка, немного тупилась и краснела. Наконец, дамы уехали.

Имшин остался в заметном волнении. В поданный ему чай он подлил по крайней мере полстакана рому, скоро выпил и спросил себе еще чаю, подлил в него опять столько же рому и это выпил. Красивое лицо его вдруг стало принимать какое-то зверское выражение: глаза налились кровью, усы как-то ощетинились. Он кликнул человека.

- Федоровна там? - спросил он лакея.

- Там.

- И с Машей?

- С Машей.

- Ступай на свое место!

Лакей ушел.

Имшин подошел к одному из шкафов, вынул сначала из него пачку денег, потом из нижнего ящика несколько горстей конфект и положил их в карман. Подойдя к стене, он снял один из пистолетов и его тоже положил в карман и начал спускаться по знакомой уж нам темной лестнице. В комнатах не осталось никого.

В тусклом свете поставленных на столе двух свечей было что-то зловещее. Через час по крайней мере двери из низу с шумом отворились, и в комнату вбежал Имшин, бледный, растрепанный; глаза у него были налиты, как у тигра, кровью; рот искривился. Он подбежал опять к тому же шкафу, вынул из него еще пачку денег, огляделся каким-то боязливым и суетливым взглядом и снова спустился вниз по лестнице. Вслед за тем в сарае и в конюшне, в совершенной темноте, послышалось тихое, но торопливое закладывание лошади; вскоре после того со двора выехали сани и понеслись в сторону, где город уж кончался, на так называемое Прибрежное поле.

На другой день по городу разнесся довольно странный и любопытный слух, что молоденькая председательша бросила мужа и убежала от него к Имшину на квартиру, мимо которой некоторые из любопытствующих нарочно даже проезжали и действительно видели в одном из окон хорошенькую головку председательши.

В мире так устроено, что когда один сановник заболевает, другой сановник приезжает навещать его: к нашему председателю приехал сам губернатор. Добродушный старик этот был в некоторой зависимости от председателя по тем любезностям, которые, по влиянию председателя, делал ему откуп. Говорим мы это не в обличение начальника губернии, а единственно затем, чтоб объяснить те отношения, в которых находились между собой эти два почтенные лица.

Председатель по наружности был мужчина ужасно похожий на осиновый кряж. В жизни своей он все сам себе приобрел: учился на медные деньги, перенес потом страшные служебные труды, страшное подличание перед начальством и, наконец, всем этим достиг достояния, почета и женился на самой хорошенькой девушке в губернии. Двух вещей только он никак не мог побороть, это - своей хорошенькой жены, которая выезжала, танцевала, наряжалась, веселилась, плакала, сердилась совершенно безо всякого с его стороны разрешения. Другое обстоятельство, затруднявшее председателя, было то, что когда он стал занимать довольно видные места, то ему ужасно хотелось представить из себя, что он во всех случаях жизни своей поступает и говорит, как человек образованный.

Перед последним несчастием он, проснувшись после обеда, спросил горничную, подававшую ему воду:

- Где барыня?

- Оне на катанье сначала были, а потом, я их видела, оне к Имшину проехали, - доложила та.

В горничной этой председатель еще и прежде находил для себя всегда некоторое утешение и развлечение во всем претерпенном от жены, и она еще с самого приезда объяснила ему, что у них часто-часто бывал без него Имшин.

- Ну, поди же пошли человека и скажи, чтобы она сейчас же, сию минуту ехала домой, - сказал он.

Горничная пошла и сказала лакею:

- Поди сейчас за барыней к Имшину, чтобы она ехала домой: барин очень сердится.

Когда председательша возвратилась, муж спросил ее:

- С какой стати вы поехали к Имшину?

- А с такой, что я люблю его, - отвечала безумная женщина.

Дорогой она еще больше рассердилась за то, что ее требуют от ее ангела Имшина к чурбану-мужу.

Председатель, как человек высокой практической мудрости, почти признавал необходимость, чтобы жена его изменила ему, и он только желал одного, чтобы это вышло, как выходит между образованными людьми.

- Вы любите? - повторил он более насмешливым, чем угрожающим голосом.

- Даже больше того: я беременна от него! - объявила Марья Николаевна.

Первым движением председателя было поколотить жену; но он удержался.

- В таком случае я засажу вас в вашей комнате и запру там! - проговорил он и взял в самом деле жену за руку, привел ее в комнату, запер за ней дверь и ключ положил к себе в карман; но, придя в кабинет свой, рассудил, что уж, конечно, он поступает в этом случае, как самый необразованный человек: жен запирали только в старину!

Он пошел и опять отпер двери.

- Я вас выпускаю, но только из дому вы шагу не смеете делать, а Имшину велю отказывать - слышите!

- Я готова повиноваться во всем вашей воле, - проговорила притворно покорным голосом жена; но когда, на другой день, председатель уехал в свою палату, она сама надела на себя салоп, сапоги, сама отворила себе дверь, вышла, с полверсты по крайней мере своими хорошенькими ножками шла по глубокому сумету, наконец подкликнула извозчика и велела везти себя к Имшину.

Узнав о побеге жены, председатель до приезда губернатора решительно недоумевал, что ему делать.

- Что такое, скажите мне на милость? - говорил тот, еще входя.

Председатель придал мрачную мину своему лицу.

- Что, я теперь вызывать его на дуэль, что ли, должен? - больше спросил он, чем обнаружил собственное свое мнение.

- Ни, ни, ни! Ни, ни, ни! - воскликнул губернатор. - Во-первых, он мальчишка, вы - человек пожилой; он - военный, вы - штатский. Это значит смешить собой общество!

Губернатор, родом из польских жидов, чувствовал какое-то органическое отвращение к дуэлям и вообще в этом случае хлопотал, чтобы все-таки во вверенном ему крае не произошло комеражу. Председатель с своей стороны хоть и считал губернатора за очень недальнего человека, но в понятия его, как понятия светского господина, верил.

- В этом случае самое лучшее - презрение! - продолжал губернатор. - Все мы - я, вы, Кузьма, Сидор - все мы рогоносцы.

Председатель, пожалуй, готов бы был на презрение; но дело в том, что в душе у него против Имшина и жены бушевала страшная злоба, которую ему как-нибудь да хотелось же на них выместить.

- И этот господин очень странный, - говорил губернатор, ветрено постукивая своей саблей. - Сегодня... одна женщина... какая-то, должно быть, нищая... подала мне на него прошение... что он убил там ее дочь... девочку... четырнадцати лет... из пистолета, что ли, как-то застрелил.

- Девочку убил? - спросил председатель, и лицо его мгновенно просияло, как бы смазали его маслом.

- Убил!.. Я велел там следствие полицеймейстеру произвести.

- Этакие дела, я полагаю, нельзя так пропускать... Тут кровь вопиет на небо, - проговорил председатель чувствительным и в то же время внушающим губернатору голосом. Тот, кажется, несколько это понял.

- Я велел произвести самое строгое исследование, беспощадное!..

- Что он дворянин, так, пожалуй, откупится и отвертится! - продолжал подзадоривать губернатора председатель.

- Нет, у меня не отвертится, не бывает у меня этого! - петушился губернатор, и так как всегда чувствовал не совсем приятные ощущения, когда председатель, человек характера строгого, укорял его за слабость по службе, потому поспешил сократить свой визит.

- Ну, а вы пока до свидания, поуспокойтесь немного, - говорил он, вставая и надевая перчатки.

- Я поуспокоюсь! - сказал председатель в самом деле совершенно покойным голосом.

Зимнее солнце светило в окна гостиной Имшина: его кавказское оружие ярко блестело своим серебром и золотом. На турецком диване, стоящем под этим оружием, сидел сам Имшин в шелковом, стеганом и выложенном позументом архалуке. Марья Николаевна лежала у него на плече своей хорошенькой головкой; худоба ее в лице и полнота в стане стали еще заметнее.

Вошел лакей.

- Солдаты из полиции к вам пришли! - сказал он барину.

Имшин заметно встревожился; он сейчас же встал и вышел. Председательша последовала за ним беспокойным взглядом.

В дверях из передней в залу стояли полицейский солдат и жандарм.

- Что вам надо? - спросил их строго Имшин.

- В часть вас, ваше благородие, взять велено! - отвечал полицейский солдат глупым голосом.

- Как, в часть? - переспросил Имшин, более уже обращаясь к жандарму.

- Приказано-с! - ответил тот.

- Ну, ступайте, я сейчас приеду, - сказал Имшин не совсем уверенным голосом.

- Я, ваше благородие, на запятки, теперь выходит, стану к вам, - начал полицейский солдат тем же своим голосом. - Пристав так и говорил: "Не отпускай, говорит, его от себя!.."

- Убирайся ты к черту с своим приставом! Пошел вон!.. - крикнул Имшин, наступая на солдата, и хотел его вытолкнуть за двери.

Тот стал упираться своим неуклюжим телом.

- Пошел и ты! - прибавил он жандарму. - На тебе рубль серебром, убирайтесь оба! Вот вам по рублю!

И он дал обоим солдатам по рублю.

Те ушли.

Имшин возвратился в гостиную; лицо его из бледного сделалось багровым.

- Что такое? - спрашивала председательша. - Тебя в часть? Зачем?

- Не знаю, черт их знает! - отвечал Имшин с невниманием и торопливо стал переменять архалук на сюртук.

- Лошадь живее запрягать! - крикнул он.

Председательша подавала ему шляпу, палку, бумажник, но он как будто бы и не видел ее и, не простясь даже с ней, пошел и сел в сани.

Солдаты, получившие по рублю, сошли только вниз, от подъезда не отходили, и, когда Имшин понесся на своем рысаке, жандарм поскакал на лошади за ним, а бедный полицейский солдат побежал было пешком, но своими кривыми ногами зацепился на тротуаре за столбик, полетел головою вниз, потом перевернулся рожею вверх и лежит.

Марья Николаевна, видевшая всю эту сцену, несмотря на то, что была сильно встревожена, не утерпела и улыбнулась. Она ждала Имшина час, два; наконец, и лошадь его возвратилась. Марья Николаевна сошла задним крыльцом, в одном платье, к кучеру и спросила:

- Где барин - а?

- В части остался.

- Когда же он приедет?

- Неизвестно-с, ничего не сказал.

Марья Николаевна постояла немного, потерла себе лоб, потом велела подать салоп.

- Вези меня туда, в часть! - сказала она, садясь в сани, когда кучер только что было хотел откладывать лошадь.

Кучер неохотно стал опять на облучок и стал неторопливо поворачивать.

- Скорей, пожалуйста! - воскликнула она.

В части, в первой же комнате, Марья Николаевна увидела знакомого ей полицейского солдата, приходившего к ним поутру. На этот раз он был уже не в своей военной броне, а просто сидел в рубахе и ел щи, которые распространяли около себя вкуснейший запах.

- Где Имшин, барин, за которым ты приходил? - спросила она его.

- В казамат, ваше благородие, посажен.