- Хороший будет человек, хороший! - повторял доктор, припоминая, как он сам в детстве был густоволос и курчав.

Иван Дорофеев на все это улыбался.

- Мальчик шустрый! - проговорил он.

- Вижу это я, вижу!.. - воскликнул Сверстов.

- А девочка не выпьет ли кофею? - спросила gnadige Frau, желавшая обласкать более женскую половину и видевшая, что в кофейнике оставалось еще жидкости.

- Нету-тка, родимая, нет! - отвечала за дочь Парасковья.

- Да девочке-то вы сахарцу дайте, - это оне у нас любят!.. - подхватил Иван Дорофеев.

Gnadige Frau подала из своей сахарницы самый большой кусок девочке, которая сначала тоже застыдилась, но потом ничего: принялась бережно сосать кусок.

- Поужинать чего не прикажете ли приготовить вам? - обратился Иван Дорофеев к Сверстову.

- Нет, - отказался тот, - мы к ужину еще в Кузьмищево, к Егору Егорычу, поспеем.

- Туда поспеем!.. - подтвердила и gnadige Frau, все как-то боязливо осматриваясь кругом.

Родившись и воспитавшись в чистоплотной немецкой семье и сама затем в высшей степени чистоплотно жившая в обоих замужествах, gnadige Frau чувствовала невыносимое отвращение и страх к тараканам, которых, к ужасу своему, увидала в избе Ивана Дорофеева многое множество, а потому нетерпеливо желала поскорее уехать; но доктор, в силу изречения, что блажен человек, иже и скоты милует, не торопился, жалея лошадей, и стал беседовать с Иваном Дорофеевым, от которого непременно потребовал, чтобы тот сел.

- Скажи ты мне, друг любезный, повернее!.. Что, в Кузьмищеве Егор Егорыч, или нет? - спросил он.

- Надо быть, что в Кузьмищеве, - отвечал тот, - не столь тоже давно приезжали ко мне от него за рыбой!

- Да и теперь еще он там! Вчерася-тка, как тебя не было дома, останавливался и кормил у нас ихний Антип Ильич, - вмешалась в разговор Парасковья, обращаясь более к мужу.

- А зачем и куда старик проезжал? - полюбопытствовал Сверстов.

- Известно, сударь, старец набожный: говеть едет в губернский город, служба там, сказывал он, идет по церквам лучше супротив здешнего.

- Ай!.. - взвизгнула на всю избу gnadige Frau, вскакивая с лавки и начиная встряхивать свой капот.

- Что такое? - вскрикнул и доктор, не менее ее испугавшийся.

- Таракан... Таракан! - имела только силы сказать gnadige Frau.

- Фу, ты, боже мой!.. - произнес доктор и принялся на жене встряхивать капот. - Порасшугайте их, проклятых! - прибавил он хозяевам, показывая на стену.

Парасковья сейчас же начала разгонять тараканов, а за ней и девочка, наконец и курчавый мальчуган, который, впрочем, больше прихлопывал их к стене своей здоровой ручонкой, так что только мокренько оставались после каждого таракана. Бедные насекомые, сроду не видавшие такой острастки на себя, мгновенно все куда-то попрятались. Не видя более врагов своих, gnadige Frau поуспокоилась и села опять на лавку: ей было совестно такого малодушия своего, тем более, что она обнаружила его перед посторонними.

Сверстов, тоже опять усевшийся, снова принялся толковать с Иваном Дорофеевым.

- Вы все из тех же мест, где и прежде жили? - начал тот первый.

- Все из тех же!.. - протянул Сверстов.

- А как там, что за народ такой живет? - интересовался Иван Дорофеев.

- Разный: русские, армяне, татары!.. - перечислял Сверстов.

- Поди ты, господи, сколько у нас разных народов есть, и все, значит, они живут и питаются у нас! - подивился Иван Дорофеев и взглянул при этом на жену, которая тоже, хоть и молча, но дивилась тому, что слышала...

Беседу эту прервал и направил в совершенно другую сторону мальчуган в зыбке, который вдруг заревел. Первая подбежала к нему главная его нянька старшая сестренка и, сунув ребенку в рот соску, стала ему, грозя пальчиком, приговаривать: "Нишкни, Миша, нишкни!"... И Миша затих.

Доктор, любивший маленьких детей до страсти, не удержался и вскричал:

- Это что еще за существо новое? - И сейчас же подошел к зыбке.

- Да ведь какая прелесть, - посмотри, gnadige Frau! - продолжал он.

Gnadige Frau встала и подошла: она также любила детей и думала, что малютке не заполз ли в ухо какой-нибудь маленький таракашик.

- Прелесть что такое!.. Прелесть! - не унимался восклицать Сверстов.

Ребенок, в самом деле, был прелесть: с голенькими ручонками, ножонками и даже голым животишком, белый, как крупичатое тесто, он то корчился, то разгибался в своей зыбке.

- И здоровенький, как видно! - продолжал им любоваться Сверстов.

- Здоров, слава те, господи! - отозвалась уже мать. - Такой гулена, все на улицу теперь просится.

- Нет, на улицу рано!.. Холодно еще! - запретил доктор и обратился к стоявшему тут же Ивану Дорофееву: - А что, твоя старая бабка давно уж умерла?

Он еще прежде, в последний свой приезд к Егору Егорычу, лечил бабку Ивана Дорофеева, и тогда уж она показалась ему старою-престарою.

При этом вопросе Парасковья слегка усмехнулась.

- Какое умерла? - произнес тихо Иван Дорофеев. - На голбце еще лежит до сей поры!.. Как человек-то упрется по этой части, так его и не сковырнешь.

- Я, впрочем, посмотрю ее! - сказал Сверстов.

- Сделайте божескую милость! - проговорил с удовольствием Иван Дорофеев, который хотя и посмеивался над старухой, но был очень печен об ней.

Сверстов немедля же полез на голбец, и Иван Дорофеев, влезши за ним, стал ему светить лучиной. Бабушка была совсем засохший, сморщенный гриб. Сверстов повернул ее к себе лицом. Она только простонала, не ведая, кто это и зачем к ней влезли на печь. Сверстов сначала приложил руку к ее лбу, потом к рукам, к ногам и, слезая затем с печи, сказал:

- Плоха, очень плоха!.. Однако все-таки дня через два, через три ты приезжай ко мне в больницу к Егору Егорычу!.. Я дам ей кой-какого снадобья.

- Слушаю-с, - произнес Иван Дорофеев. - А вы надолго едете к Егору Егорычу?

- Надолго, навсегда - лечить вас буду! - воскликнул Сверстов.

Gnadige Frau не ошиблась, предполагая, что муж ее будет устраивать себе практику больше у мужиков, чем у бар.

В избу вошел извозчик.

- Я выкормил лошадей-то, - объявил он каким-то почти диким голосом.

Сверстов принялся расплачиваться торопливо и щедро; он все уже почти деньжонки, которые выручил за проданное им имущество в уездном городке, просадил дорогой. Иван Дорофеев проводил своих гостей до повозки и усадил в нее gnadige Frau и Сверстова с пожеланием благополучного пути.

Кибитка тронулась. Иван Дорофеев долго еще глядел им вслед.

- Эк у него, дурака, лошади-то болтаются, словно мотовилы! - дивовал он, видя, как у глуповатого извозчика передняя лошадь сбивалась с дороги и тыкалась рылом то к одному двору, то к другому.

X

За сосунцовским полем сейчас же начинался густой лес с очень узкою через него дорогою, и чем дальше наши путники ехали по этому лесу, тем все выше показывались сосны по сторонам, которые своими растопыренными ветвями, покрытыми снегом, как бы напоминали собой привидения в саванах. В воздухе веяло свежей сыроватостью. Сквозь тонкие облака на небе чуть-чуть местами мерцали звезды и ядро кометы, а хвоста ее было не видать за туманом. Неуклюжий извозчик, точно комок чего-то, чернелся на облучке. За лесом пошло как бы нескончаемое поле, и по окраинам его, то тут, то там, смутно виднелись деревни с кое-где мелькающими огоньками в избах. Встретился длинный мост, на котором, при проезде кибитки, под ногами коренной провалилась целая накатина; лошадь, вероятно, привыкнувшая к подобным случаям, не обратила никакого внимания на это, но зато она вместе с передней лошадью шарахнулась с дороги прямо в сумет, увидав ветряную мельницу, которая молола и махала своими крыльями. Из людей и вообще из каких-либо живых существ не попадалось никого, и только вдали как будто бы что-то такое пробежало, и вряд ли не стая волков.

От всех этих картин на душе у Сверстова становилось необыкновенно светло и весело: он был истый великорусе; но gnadige Frau, конечно, ничем этим не интересовалась, тем более, что ее занимала и отчасти тревожила мысль о том, как их встретит Марфин, которого она так мало знала... Прошел таким образом еще час езды с повторяющимися видами перелесков, полей, с деревнями в стороне, когда наконец показалось на высокой горе вожделенное Кузьмищево. Сверстов окончательно исполнился восторгом. Он с биением сердца помышлял, что через какие-нибудь минуты он встретится, обнимется и побеседует с своим другом и учителем. Кузьмищево между тем все определеннее и определеннее обрисовывалось: уже можно было хорошо различить церковь и длинное больничное здание, стоявшее в некотором отдалении от усадьбы; затем конский двор с торчащим на вышке его деревянным конем, а потом и прочие, более мелкие постройки, окружающие каменный двухэтажный господский дом. В окнах всех этих зданий виднелся свет, кроме господского дома, в котором не видать было ни малейшего огонька. Сверстовым овладело опасение, не болен ли Егор Егорыч или не уехал ли куда, и только уж с подъездом кибитки к крыльцу дома огонек показался в одной задней комнате. Сверстов мгновенно сообразил, что это именно была спальня Егора Егорыча, и мысль, что тот болен, еще более утвердилась в его голове. Не помня себя, он выскочил из кибитки и начал взбираться по знакомой ему лестнице, прошел потом залу, гостиную, диванную посреди совершенного мрака и, никого не встречая, прямо направился к спальне, в которой Егор Егорыч сидел один-одинехонек; при появлении Сверстова он тотчас узнал его и, вскочив с своего кресла, воскликнул. Сверстов тоже воскликнул, и оба бросились друг другу в объятия, и у обоих текли слезы по морщинистым щекам.

- Я приехал с женой!.. - было первое слово Сверстова.

- Знаю, проси!.. Сюда проси! - произнес Егор Егорыч, весь как бы трепетавший от волнения.

Сверстов побежал за женой и только что не на руках внес свою gnadige Frau на лестницу. В дворне тем временем узналось о приезде гостей, и вся горничная прислуга разом набежала в дом. Огонь засветился во всех почти комнатах. Сверстов, представляя жену Егору Егорычу, ничего не сказал, а только указал на нее рукою. Марфин, в свою очередь, поспешил пододвинуть gnadige Frau кресло, на которое она села, будучи весьма довольна такою любезностью хозяина.

- Чаю! - закричал было Егор Егорыч.

- Чаю не надо, а поужинать дайте! - перебил его Сверстов.

- Ужин подавайте! - переменил, вследствие этого, свое приказание Егор Егорыч.

- Ну, что вы, здоровы? - спрашивал Сверстов, смотря с какой-то радостной нежностью на своего учителя.

- Здоров, - отвечал Егор Егорыч не вдруг.

- Духом бодры?

- Нет, не бодр, напротив: уныл!

- Вот это скверно! - заключил Сверстов.

Тут gnadige Frau сочла нужным сказать несколько слов от себя Егору Егорычу, в которых не совсем складно выразила, что хотя она ему очень мало знакома, но приехала с мужем, потому что не расставаться же ей было с ним, и что теперь все ее старания будут направлены на то, чтобы нисколько и ничем не обременить великодушного хозяина и быть для него хоть чем-нибудь полезною.

- Oh, madame, de grace!.. Soyez tranquille; quant a moi, je suis bien heureux de vous posseder chez moi!* - забормотал уж по-французски Марфин, сконфуженный донельзя щепетильностью gnadige Frau.

______________

* О, мадам, помилуйте!.. Будьте спокойны; что касается меня, я весьма счастлив видеть вас у себя! (франц.).

- Не ври, жена, не ври! - прикрикнул на ту Сверстов.

Но gnadige Frau, конечно, этого не испугалась и в душе одобряла себя, что на первых же порах она высказала мучившую ее мысль.

- Подано кушанье! - проговорила в дверях старая и толстая женщина, Марья Фаддеевна, бывшая ключницей в доме.

- Ну-с, - сказал Егор Егорыч, вставая и предлагая gnadige Frau руку, чтобы вести ее к столу, чем та окончательно осталась довольною.

За ужином Егор Егорыч по своему обыкновению, а gnadige Frau от усталости - ничего почти не ели, но зато Сверстов все ел и все выпил, что было на столе, и, одушевляемый радостью свидания с другом, был совершенно не утомлен и нисколько не опьянел. Gnadige Frau скоро поняла, что мужу ее и Егору Егорычу желалось остаться вдвоем, чтобы побеседовать пооткровеннее, а потому, ссылаясь на то, что ей спать очень хочется, она попросила у хозяина позволения удалиться в свою комнату.

- Oh, madame, je vous prie!* - забормотал тот снова по-французски: с дамами Егор Егорыч мог говорить только или на светском языке галлов, или в масонском духе.

______________

* О, мадам, прошу вас! (франц.).

Gnadige Frau пошла не без величия, и когда в коридоре ее встретили и пошли провожать четыре горничные, она посмотрела на них с некоторым удивлением: все они были расфранченные, молодые и красивые. Это gnadige Frau не понравилось, и она даже заподозрила тут Егора Егорыча кое в чем, так как знала множество примеров, что русские помещики, сколько на вид ни казались они добрыми и благородными, но с своими крепостными горничными часто бывают в неприличных и гадких отношениях. С удалением gnadige Frau друзья тоже удалились в спальню Егора Егорыча. Здесь мне кажется возможным сказать несколько слов об этой комнате; она была хоть и довольно большая, но совершенно не походила на масонскую спальню Крапчика; единственными украшениями этой комнаты служили: прекрасный портрет английского поэта Эдуарда Юнга{99}, написанный с него в его молодости и представлявший мистического поэта с длинными волосами, со склоненною несколько набок печальною головою, с простертыми на колена руками, персты коих были вложены один между другого.

- Отчего вы не бодры духом? - заговорил Сверстов.

Егор Егорыч несколько времени думал, как и с чего ему начать.

- Оттого, что, перед тем как получить мне твое письмо, я совершил неблагоразумнейший проступок.

Сверстов вопросительно взглянул на друга.

- Я вознамерился было жениться! - добавил Егор Егорыч.

- На ком? - спросил тот.

- На одной молодой и прелестной девице.

- И прекрасно!.. Честным пирком, значит, да и за свадебку! - воскликнул Сверстов, имевший привычку каждый шаг своего друга оправдывать и одобрять.

- Д-да, но, к сожалению, эта девица не приняла моего предложения! произнес протяжно и с горькой усмешкой Марфин.

- Это, по-моему, дурно и странно со стороны девицы! - подхватил Сверстов: ему действительно почти не верилось, чтобы какая бы там ни была девица могла отказать его другу в руке.

- Дурно тут поступила не девица, а я!.. - возразил Марфин. - Я должен был знать, - продолжал он с ударением на каждом слове, - что брак мне не приличествует ни по моим летам, ни по моим склонностям, и в слабое оправдание могу сказать лишь то, что меня не чувственные потребности влекли к браку, а более высшие: я хотел иметь жену-масонку.

- А разве девица эта масонка?

- Нет, но она могла бы и достойна была бы сделаться масонкой, если бы пожелала того! - отвечал Егор Егорыч: в этой мысли главным образом убеждали его необыкновенно поэтические глаза Людмилы.

- Поверьте, все к лучшему, все! - принялся уж утешать своего друга Сверстов.

- Иначе я никогда и не думал и даже предчувствовал отказ себе! проговорил с покорностью Марфин.

- Ergo*, - зачем же падать духом?..

______________

* Следовательно (лат.).

- Тяжело уж очень было перенести это! - продолжал Егор Егорыч тем же покорным тоном. - Вначале я исполнился гневом...

- Против девицы этой? - перебил его Сверстов.