- Что ж, дядюшка, - говорит, - делать! Теперь я сам сознаю мои ошибки, но кто же в молодости не имел их? От маменьки в этом отношении я не имел никаких наставлений, напротив, еще оне ободряли все мои глупости; но, поживши и испытавши на опыте, иначе начинаю смотреть на вещи.

Тут входит моя жена.

- Ну-те-ка, - говорю, - молодой человек, узнаете ли, кто это такая дама?

- Как же, - говорит, - не узнать добрую, милую тетушку, которая всегда мне такие красивые конфекты дарила!

Жена его тоже сейчас узнала, приветствовала, и стали они перекидываться между собою словами: супруга моя например, удивляется, как он ее узнал, потому что она, вот видите, очень постарела, а он наоборот: дает такой тон, что, если ему и трудно было узнать ее, так это потому, собственно, что она похорошела... Говорят они таким манером, а я между тем присматриваюсь к моему племянничку и думаю сам с собою: "Что же уж очень я нападал на него и представлял его себе совсем пустым человеком. Малый хоть куда: говорит умненько, складненько". Далее, потом-с, после обеда сошлись в моем кабинете. Я сел в кресло вздремнуть немного, вдруг сквозь сон этак слышу, что гость мой ходит по комнате и что-то с жаром говорит, открываю я глаза, прислушиваюсь: рассказывает он, что будто бы там, где они стоят, живут все богатые помещики, и живут отлично, и что будто бы там жениться на богатой невесте так же легко, как выпить стакан воды. Эти слова его, знаете, и напомнили мне, что говорила о нем Марья.

- Не знаю, - говорю, - милый мой Дмитрий Никитич, как нынче, а прежде я там тоже бывал, живут так же, как и мы грешные: есть богатые, есть и бедные; и богатые невесты, слышно, выходят больше или за богатых, или за чиновных, а на вашу братью - небогатых субалтер-офицеров - не очень что-то смотрят.

- Ну, нет-с; нынче там не так-с, - возражает он мне. - Нынче, если вы понравились девушке, то она, будь у ней хоть миллион, полюбя вас, выйдет за вас замуж.

- Может быть-с, - говорю, - только вот прежде надобно понравиться чем-нибудь.

Он прошелся этак по комнате, усмехнулся.

- Уважаю вас, дядюшка, - говорит, - как почтенного дядю, спорить с вами я не смею, тем более что про себя лично в этом случае мне рассказывать довольно щекотливо, и замечу одно, что тамошние женщины все прекрасно образованны, очень богаты и потому избалованны. Встречая молодого человека, если он им нравится, они знать не хотят, богаты ли вы, бедны, чиновны или нет.

- Ну, вот видите, - говорю я, - вы рассказываете нам точно про какую-нибудь новооткрытую Америку; все там не по-нашему делается.

- Вам, я вижу, дядюшка, это кажется смешно и неправдоподобно, но я могу доказать примерами: в прошлом году у нас женился майор и взял сто тысяч чистогану - это уж факт!

- Так майор же, - говорю, - а не прапорщик.

- Позвольте-с, - перебивает он меня, - если вам угодно успех этот отнести к чину майора, так вот вам другие два примера: пред самым моим отъездом один наш прапорщик, и один даже юнкер, оба бедняки, женились и получили в приданое: первый небольшое состояньице с десятью тысячами серебром годового дохода, а второй хватил полмиллиона. Конечно, они оба хорошего очень рода, молодцы, щегольски говорят по-французски, но и только; кроме этого, в них ничего особенного нет: прапорщик даже очень недалек; а умели понравиться девушкам.

- Дай бог, конечно, - говорю, - этакого счастья всякому, но только вот видите ли, Дмитрий Никитич, что я в жизнь мою наблюдал: вас, охотников жениться на богатых невестах, смело можно считать тысячами, а богатых невест десятками, так на всех, пожалуй, и недостанет.

- Зачем же на всех? На счастливцев выпадает! Но... если удается некоторым, то почему не искать и каждому? Возьмите вы молодого человека в моем положении и скажите мне откровенно, чем другим я могу поправить мою карьеру; а поправить ее мне очень нужно: я очень небогат, но и по моему воспитанию, и по тому кругу, в котором я жил, по всему этому я привык жить порядочно.

- Какая вам, - говорю, - еще надобна карьера? Служите усерднее, вы красивы из себя, молоды, здоровы, человек, как понимаете себя, образованный, выслужитесь: карьера сама собою придет со временем.

- А денежные средства? - возражает он мне.

- Что же, - возражаю я ему в свою очередь, - денежные средства? По-моему, ваши денежные средства вовсе недурны: жалованья вы получаете около трехсот рублей серебром, именье... хоть вы и расстроили его, но поустрой-те немного, и одной оброчной суммы будете получать около шестисот серебром; из этих денег я бы на вашем месте триста рублей оставил матери: вам грех и стыдно допускать жить ее в такой нужде, как жила она эти два года. Извините, я говорю прямо.

- Все это, дяденька, я очень хорошо сам знаю, но в таком случае, говорит, - я не могу служить.

- Отчего же не можете? У вас будет шестьсот рублей годового дохода: на эти деньги очень, кажется, можно жить молодому офицеру.

Он вдруг засмеялся.

- Шестьсот рублей, - говорит, - для кавалерийского офицера! Нет, говорит, - дядюшка, видно, вы совершенно не знаете службы.

- А когда, - говорю, - мало вам в кавалерии, переходите в пехоту, служба везде все равна.

- Если бы и так, - отвечает он мне на это, - так и в таком случае мне нечем будет жить.

- Да что же такое? - вспылил уж, знаете, я. - Все вам мало да мало, а спросили бы вы: как служил ваш отец и я? Жалованья мы получали вдвое меньше вашего, из дома ни копейки, кроме разве матушка тихонько от отца пришлет белья, а мы, однако, прослужили: я двенадцать лет, а брат пятнадцать.

- Если так рассуждать, так вы, конечно, - говорит, - дядюшка, правы, но вы забыли, что нынче не те уж времена и не такое мы с детства получаем воспитание. Кто говорит! Если б я вырос в деревне, ничему бы не учился...

(Он-то, изволите видеть, многому учился, думаю я; однако ж слушаю.)

- Роскоши бы, - продолжает, - не видал, в обществе не был принят, это другое дело, я бы стоял там где-нибудь в деревне, ел бы кашу да говядину с картофелем, пил бы водку - и прекрасно! Но это для меня уж невозможно. Там у нас неделя не проходит без бала.

- Эх, - говорю, - Дмитрий Никитич, танцуя, целый век не проживешь.

- Кто ж, - говорит, - дядюшка, с этим спорит? Неужели вы думаете, что я в этих балах вижу цель моей жизни? Вовсе нет! Я хочу только жить между людьми, равными мне, и в обществе, хоть сколько-нибудь образованном; но предположим, что я поступлю буквально по вашему совету, то есть ничего не буду предпринимать и смиренно удовольствуюсь доходами с именья; в таком случае, как я и прежде вам объяснил, службу я должен оставить и, следовательно, поселиться в деревне, в нашей прекрасной Бычихе; но что ж потом я стану делать? В чем и какого рода могут быть у меня развлечения? Ездить по деревням на беседы да в села на базары!

- Кто вас, - говорю, - заставляет ездить по беседам? Занятия можно найти: хозяйничайте; а если захотите развлечься, зимой поезжайте в губернский город; у нас здесь веселятся больше по городам.

- Благодарю вас, дядюшка, покорно на ваших городских удовольствиях, говорит он и кланяется мне в пояс. - Бывал я прежде, - продолжает, - был и теперь проездом в вашем губернском собрании. Что это такое, помилуйте, только что не горят сальные свечки да не подают квасу: скука, натянутость во всем, как на купеческой вечеринке, и что всего милее: я, например, в маскараде ангажирую одну девушку, она мне вдруг прямо говорит: "Pardon, monsieur*, я с незнакомыми не танцую". Я отвернулся и не стал больше говорить. Это черт знает что такое! Она видела, что я в мундире. Как, тетушка, скажете вы, оправдаете поступок этой девицы или нет? - обращается он к жене моей; а та, знаете, чтоб немного побесить его:

______________

* Извините, сударь (франц.).

- Что ж? - говорит. - Она, верно, не хотела с вами танцевать.

Он только на это приосанился и ничего не сказал.

- Ну как, - говорю, - не хотела; она просто глупо поступила.

- Не глупо, - говорит, - дядюшка, а это дичь какая-то. Но там, боже ты мой, что это за женщины! Знакомы вы или не знакомы: она сейчас вас оприветствует, пойдет с вами одна под руку в сад, в поле; сама вызовет вас на интересный разговор - и все это свободно, умно, ловко! Вы, дядюшка, улыбаетесь; вам, как человеку пожилых лет, может быть, смешны мои слова, но я говорю справедливо.

- Нет-с, - говорю, - я не тому, а очень уж вы хвалите тамошние места; видно, там зазнобушка есть, так и кажется все в ином свете.

- Ну, дядюшка, - говорит, - что это за слово: зазнобушка, очень уж оно неблагозвучно, - и потом, подумавши, прибавляет: - Действительно, - говорит, - я имею там виды на одну девушку.

- Что ж, и жениться думаете?

- Конечно-с, тем более что это такая партия, о которой я не смел бы подумать, если бы не случай.

- Дай бог, - говорю, - Дмитрий Никитич, только смотри, есть поговорочка, которую твой покойный отец часто говаривал: "Девушки хороши, красные пригожи; ах, откуда же берутся злые жены?"

- Эта поговорка, - говорит, - дядюшка, никоим образом не может отнестись ко мне!

- Не хвастай, - говорю, - понравится сатана лучше ясного сокола; в тех местах женщины на это преловкие, часто вашу братью, молоденьких офицеров, надувают; а если ты думаешь жениться, так выбери-ка лучше здесь, на родине, невесту; в здешней палестине мы о каждой девушке знаем - и семейство ее, и род-то весь, и состояние, и характер, пожалуй.

- Очень вам благодарен, - говорит, - дядюшка, за ваш совет и вполне уверен, что вами руководствует мне желание добра, но вы меня совсем не поняли. Обмануться я не могу, потому что я женюсь с расчетцем. Нынче уж, говорит, - дядюшка, над любовью смеются, а всем надобно злата, злата и злата. Точно так и я. У меня все предусмотрено: кроме ее прекрасного воспитания, ума, доброты ангельской, кроме, наконец, обыкновенного приданого, у ней миллионное наследство - в деле. Много ли у вас таких невест?

- В делах-то, пожалуй, - смеюсь я ему, - и у наших лежат миллионы, да дела-то - вещь темная...

- А вот какая, - говорит, - дядюшка, темная вещь, это мне говорил один тамошний стряпчий-законник, который на этих делах зубы приел. Он говорил, что на охотника за это дело сейчас можно дать двести тысяч.

- Хорошо, - говорю, - значит, дело. Только когда и скоро ли оно кончится?

- В этом-то, - говорит, - и фортель весь заключается: старик засиделся в деревне, обленился; ему страшно подумать тронуться в Петербург, и дело таким образом стоит, не двигается, но если оно попадет в руки человека с энергией, так ему будет недурно. Вот видите, - говорит, - дядюшка, как у меня далеко все рассчитано... Стало быть, я не слепой обожатель!

- Вижу, - говорю, - что у вас в голове все рассчитано, а на деле-то, мне кажется, так вас либо надувают, либо дурачат.

- Время-с, - говорит, - все это покажет.

- Конечно, - говорю, - время покажет...

И уж мне, знаете, стал надоедать этот спор.

- Кончим, - говорю, - мой милый Дмитрий Никитич, наши прения, которые ни к чему не поведут. Мне тебя не убедить, да и ты меня тоже не переуверишь; останемся каждый при своем.

Так мы с ним и поспорили; вижу, что мои замечания ему не очень понутру: нахмурился, ушел и с полчаса ходил молча по залу. Вечером, однако, приехала одна дама с дочерьми, он сейчас с ними познакомился и стал любезничать с барышнями, сел потом за фортепьяно, очень недурно им сыграл, спел, словом, опять развеселился. После ужина, впрочем, стал прощаться, чтоб ехать домой. Я останавливаю его ночевать.

- Нет уж, - говорит, - дядюшка, отпустите меня; я приехал на такое короткое время, надо с матушкой побыть.

- А в таком случае, - говорю, - не смею останавливать, поезжайте.

- У меня, впрочем, - говорит, - дядюшка, до вас просьба есть.

Согрешил! Думаю, верно, хочет денег просить.

- Какая же это просьба? - говорю не совсем уж этаким приятным голосом.

- Я, - говорит, - дядюшка, желаю остальную свободную часть имения заложить, и как это зависит от здешних судов, так нельзя ли вам похлопотать, чтоб мне скорее это сделали?

- Это, - говорю, - Дмитрий Никитич, ты таким-то манером думаешь устраивать именье?

- Невозможно, - говорит, - дядюшка, при таком случае, как женитьба, о которой я вам говорил; не могу же я быть совершенно без денег.

- Послушай, - говорю, - Дмитрий Никитич, исполни ты хоть один раз в жизни мою просьбу и поверь, что сам за то после будешь благодарить: не закладывай ты именья, а лучше перевернись как-нибудь. Залог для хозяев, которые на занятые деньги покупают именья, благодетелен; но заложить и деньги прожить - это хомут, в котором, рано ли, поздно ли, ты затянешься. О тебе я не говорю: ты мужчина, проживешь как-нибудь; но я боюсь за мать твою, ты оставишь ее без куска хлеба.

- Помилуйте, дядюшка, неужели, - говорит, - я не понимаю священной обязанности сына!

- Верю, - говорю, - друг мой, что понимаешь, но скажу тебе откровенно, потому что желаю тебе добра и вижу в тебе сына моего родного брата, что ты еще молод, мотоват и ветрен.

- Очень грустно, дядюшка, слышать, что вы меня так понимаете, возражает он мне.

- Ну, мой милый, - говорю, - хоть сердись на меня, хоть нет; а я говорю, что думаю, и не буду тебе содействовать в залоге именья: делай помимо меня, а я умываю руки.

На эти слова мои он расшаркался и уехал. Впрочем, я, рассчитав, знаете, что скоро ему к отъезду, и как бы вроде того, чтоб заплатить визит, еду к ним. Подъезжаю и вижу, что дорожная повозка у крыльца уж стоит: укладываются; спрашиваю:

- Где барыня?

- В спальне у себя, не так здорова.

- А молодой барин?

- У них сидят-с.

Вхожу. Она сидит на постели, а он у окошка. Я чуть не вскрикнул: представьте себе, в какие-нибудь эти полтора года, которые я ее не видал, из этакой полной и крепкой еще женщины вижу худую, сморщенную, беззубую старушонку.

- Ах ты, боже мой, думаю, и все это сделалось от разлуки с Митенькой.

- Мать ты моя, - говорю, - сестрица, что это с тобой сделалось? Тебя узнать нельзя.

- Все больна, - говорит, - братец, это время была. Митенька-то мой, братец!

- Знаю, - говорю, - сестрица, мы с ним знакомы. Молодец у тебя сын; мы с женой не налюбовались им, как он был у нас, - говорю ей, чтобы потешить ее.

- Слава богу, - говорит, - батюшка!

А сама взглянула на образ и перекрестилась. Так что-то даже жалко сделалось ее в эту минуту.

- Едет уж, - говорит, - братец, а я здесь остаюсь, - проговорила, знаете, этаким плачевным голосом, да и в слезы.

- Что же, - говорю, - сестрица, делать! Сын не дочь, не может сидеть все при вас.

- Вы, - говорит, - маменька (вмешивается Дмитрий), вашими слезами меня, наконец, в отчаяние приводите. Если вам угодно, я исполню ваше желание, останусь здесь: брошу службу, брошу мою выгодную партию; но уж в таком случае не пеняйте на меня. Я должен погибнуть совершенно, потому что или сопьюсь, или что-нибудь еще хуже из меня выйдет.

- Я, Митенька, друг мой, ничего, ей-богу, ничего. Я так только поплачу; нельзя же, - говорит, - не поплакать!

- Поплакать, - говорю, - сестрица, можно, да ты плачешь-то не по-людски. Родительская любовь, моя милая, должна состоять в том, чтобы мы желали видеть детей наших умными, хорошими людьми, полезными слугами отечества, а не в том, чтобы они торчали пред нами.

Между тем, как я таким манером рассуждаю, он вдруг встал. Она как увидела это, так и помертвела; а плакать, однако, не смеет и шепчет мне:

- Батюшка братец, мне бы благословить его хотелось.

- Ну что ж, - говорю, - это хорошо. Маменька ваша, - говорю, - Дмитрий Никитич, желает вас благословить.

Он мне вдруг мигает и тоже шепчет:

- Нельзя ли, - говорит, - дядюшка, чтоб не было этого благословения, а то опять слезы и истерики. Ей-богу, я измучился, сил моих уж нет.

- Ну, что делать, - говорю, - братец, нельзя старуху этим не потешить.

Дал ей образ, встал он перед ней на колена, слезы вижу и у него на глазах; благословила его, знаете, но как только образ-то принял у нее, зарыдала, застонала; он ту же секунду драла... в повозку, да и марш; остался я, делать нечего, при старухе.

- Помилуй, - говорю, - сестрица, что ты такое делаешь!

- Батюшка братец, - говорит, - не могу я без него, моего друга, жить.

Да как заладила это: "Не могу я без него жить", плачет день, плачет другой... Я было ее к себе, в город, лекаря пригласил, тот с неделю посмотрел и говорит: "Если ее оставить в этом положении, так она с ума сойдет". Как после этого прикажешь с ней быть?

- Что же вы, - говорю, - сестрица, так уж убиваетесь? Поезжайте, когда так, за ним.

- Не смею, батюшка братец. Ну, как ему это будет неприятно?

- Что это, - говорю, - за вздор - неприятно! Что это тебе пришло в голову, - поезжай!