— Расскажите миру, что пугает вас больше всего, — велит Бренди.

Она дает нам по контурному карандашу для глаз баклажанного цвета и говорит:

— Спасите мир, дав ему ценный совет из будущего.

Сет что-то пишет на обратной стороне открытки и протягивает ее Бренди.

— Лишь немногие, — читает Бренди, — победив в телеигре, выберут в качестве приза поездку во Францию. Большинство предпочтет получить сушилку для выстиранного белья.

Бренди заверяет написанное печатью — целует открытку своими графитовыми губами — и бросает ее в воздух. Ветер подхватывает картонный прямоугольник и уносит его в сторону взмывающих ввысь высоток делового центра Сиэтла.

Сет подает Бренди следующую открытку, и Бренди читает:

— Телеигры придуманы для того, чтобы мы спокойнее относились к случайным и бесполезным остаткам от полученного нами образования.

Поцелуй — и открытка летит в направлении озера Вашингтон.

Сет протягивает Бренди очередное послание миру.

— Будущее превратилось из надежды в угрозу. Когда это произошло?

Поцелуй — и ветер несет открытку к Балларду.

— Только тогда, когда мы сожрем эту планету, Бог подарит нам другую. Мы запомнимся потомкам не тем, что создали, а тем, что разрушили.

Вдали вьется змеей Интерстейт-5. Отсюда, с вершины Спейс Нидл, ответвления дороги, ведущие на юг, кажутся красными фонарями охотников. Ведущие на север — белыми.

Я беру открытку и пишу:

Я так сильно люблю Сета Томаса, что вынуждена его уничтожить. Я получаю огромную компенсацию, преклоняясь перед ее величеством. Сет никогда меня больше не полюбит. Ни он, ни кто бы то ни было другой.

Бренди ждет, что я вручу ей послание и она зачитает мои страхи всему миру.

Но я не отдаю ей открытку.

А целую ее сама губами, которых у меня нет, и дарю ветру. Тот весело подхватывает легкую картонку и поднимает вверх, вверх, вверх, прямо к звездам. Неожиданно открытка замирает на мгновение в воздухе, стремительно падает и приземляется на суицидную сетку.

Пока я наблюдаю за тем, как мое будущее попадает в металлическую ловушку, Бренди читает еще одну записку от Сета.

— «Все мы умеем сами себя успокоить».

Я пишу другое послание и отдаю его Бренди.

Когда мы не знаем, кого нам ненавидеть, в нас появляется ненависть к себе.

Восходящий поток поднимает с суицидной сетки мои самые сильные страхи и уносит их прочь.

Сет пишет, и Бренди читает.

— «Во мне нет ничего первоначального. Я — совместное усилие всех тех, кого я когда-то знал».

Я пишу, и Бренди читает.

— «Тот, кого ты любишь, и тот, кто любит тебя, никогда не могут быть одним человеком».

Перенесемся к нам, возвращающимся домой с Луны, — к Сету, Бренди и ко мне. Мы танцуем фраг на вечеринке в невесомости, в стеклянно-медной клетке — лифте. Бренди складывает крупные пальцы в кольцах в кулак и говорит парню в разноцветной форме, пытающемуся остановить нас, чтобы тот успокоился.

Вновь оказываясь на земле в двадцать первом веке, мы садимся в синее гробовое нутро взятого напрокат «линкольна», собираясь отправиться в отель. На ветровом стекле белеет нечто похожее на билет. Бренди вновь выходит на улицу, берет его и опять садится в машину. Оказывается, что это вовсе не билет, а одно из посланий из будущего, наших посланий.

Может, это мои самые глубокие страхи, думаю я с замиранием сердца.

И сейчас Бренди прочтет вслух:

«Я так сильно люблю Сета Томаса, что вынуждена его уничтожить…»

Да, я получаю огромную компенсацию. Но никто и никогда больше не захочет сближаться со мной. Ни Сет. Ни родители. Того, у кого нет губ, нельзя даже поцеловать. О, любите меня, любите меня, любите меня, любите меня, любите меня, любите меня, любите меня, любите меня! Я буду, кем хотите.

Бренди Александр держит открытку в своей крупной руке. И читает написанное на ней про себя. Потом кладет ее в сумку. Принцесса, принцесса!

— Такими темпами мы никогда не доберемся до будущего, — говорит она.

Глава девятая

Перенесемся в тот день, когда Бренди бросает в воздух над моей головой что-то мерцающее и кабинет логопеда у меня перед глазами окрашивается в золотистые тона.

Бренди говорит:

— Это вуаль.

Она кидает что-то другое, похожее на цветной туман, и мой мир становится красно-зеленым, расплывчатым.

— Шелковый жоржет, — объявляет Бренди.

И достает из плетеной корзинки для шитья, стоящей у нее на коленях, что-то искрящееся.

Мы одни. В кабинете логопеда, запертом изнутри. На стене — плакат с котенком. Вокруг меня все яркое, с мягкими очертаниями. Я вижу знакомые предметы в новом свете, словно смотрю на них через звездный фильтр. Все углы и грани стерты или размыты зеленью и золотом, отовсюду льется флуоресцентный свет.

— Вуали, — говорит Бренди, когда разноцветные дымки опускаются на меня. — Ты должна выглядеть так, будто хранишь кучу секретов. Если ты собираешься выходить во внешний мир, не позволяй людям видеть твое лицо, мисс Святое Терпение.

— Тогда можешь появляться где угодно, — продолжает и продолжает она.

Никто не показывает людям, кто он такой на самом деле.

— Если последуешь моим советам, тебе опять откроется дорога в нормальную жизнь, — говорит Бренди.

Просто для того, чтобы узнать о человеке правду, надо максимально к нему приблизиться, а это практически невозможно.

— Короче говоря, твое спасение — вуали и покровы, — произносит Бренди.

Заботливая принцесса — а она именно такая, — Бренди Александр никогда не спрашивает, как меня зовут по-настоящему. Ее не интересует, какое мне дали имя при рождении. Мисс Командирша с Несгибаемой Волей называет меня по-новому и дарит мне новое прошлое. Она притягивает ко мне иное будущее и не требует ничего взамен. Только единственное — привязанность к ней. Я должна почитать ее и боготворить.

— Отныне тебя зовут Дэйзи Сент-Пейшнс, что означает чудесное святое терпение, — говорит мне она. — Ты — заплутавшая в суете жизни наследница дома Сент-Пейшнс — суперсалона высокой моды. В этом сезоне мы демонстрируем шляпы. Шляпы с вуалью.

Я спрашиваю:

— Еахих гиак хи?

— Ты — последняя представительница одного старинного французского рода, — отвечает Бренди.

— Гдан аиха геклхих?

— Ты выросла в Париже, потом попала в школу, находящуюся на попечении монахинь, — говорит Бренди.

С воодушевлением принимаясь за работу, модельер Бренди Александр достает из корзины розовый тюль, кружево и салфетку кроше, кладет все это мне на голову и начинает драпировать.

— Ты можешь не краситься, — говорит Бренди. — И даже не умываться. Хорошая вуаль — все равно что солнцезащитные очки с зеркальными стеклами, только она закрывает все твое лицо.

— Хорошая вуаль, — продолжает Бренди, — дарит тебе удивительное чувство постоянной защищенности. Ощущение уединения. Таинственности.

Она набрасывает на меня желтый газовый шифон. Укладывает в складки нейлоновую ткань с красным узором, улегшуюся поверх газа. Вообще-то в тесном мире, в котором мы живем, где людям достаточно взглянуть на тебя один раз, чтобы многое о тебе понять, хорошая вуаль — действительно очень полезна. Она — тонированные окна в твоем лимузине. Не внесенный в список номер твоего лица. Спрятавшись под покровом, ты можешь быть кем угодно. Например, кинозвездой. Или святошей. Густая вуаль как будто говорит:

Нас не представили вам должным образом.

Ты — приз за дверью номер три.

Прекрасная дама или тигрица.

В нашем мире, где уже никто не умеет хранить тайны, хорошая вуаль гласит:

Спасибо за то, что не лезете ко мне в душу.

— Не беспокойся, — говорит Бренди. — Все остальное решится само собой.

Говорят, на все воля Божья.

Я никогда не рассказывала Бренди Александр о том, что выросла рядом с фермой. С фермой, но которой разводили свиней. Дэйзи Сент-Пейшнс, приходя каждый день домой из школы, была обязана вместе с братом кормить поросят.

Покажи мне тоску по дому.

Вспышка.

Покажи мне воспоминания о счастливом детстве.

Вспышка.

Какое слово послужит антонимом «волшебству»?

Бренди никогда не задавала мне вопросов о родителях. Не спрашивала, живы они или мертвы, и если живы, то почему не просиживают целыми днями рядом со мной и не кусают локти.

— Твои мать и отец, Рейнер и Онория Сент-Пейшнс, были убиты террористами — ненавистниками моды, — говорит Бренди.

Вообще-то до того, как я повстречала Бренди Александр, моим отцом был совсем другой человек. Каждую осень он возил свиней на рынок. А летом постоянно разъезжал на своем грузовике по всему Айдахо и окраинам других штатов, расположенных выше и левее нашего, и скупал в булочных нераспроданную выпечку, уже негодную для употребления в пищу — фруктовые пироги и кексы с кремовой начинкой, бисквитные булки, наполненные ненатуральными сливками, и огромные куски черт знает чего, посыпанные выкрашенной в ярко-розовый цвет кокосовой стружкой. А еще не проданные вовремя торты для именинников, засохшие праздничные пироги с поздравительными надписями — «Мамочке в День матери», «Будь моим Валентином».

Отец до сих пор привозит все это домой и сваливает в огромную кучу или складывает в полиэтиленовые мешки. Я ненавидела носить свиньям эту гадость.

Мой отец, о котором Бренди Александр не желает ничего знать, прибегает к одной хитрости — пичкает своих животных черствыми кексами и пирогами за две недели до того, как они попадают на рынок. Питательных веществ в старой выпечке практически не остается, поэтому хрюшки сжирают все до последней корки.

Отец везет на продажу трехсотфунтовых свиней, девяносто фунтов веса каждой из которых — набитая непереваренными отходами толстая кишка.

Я говорю:

— Куне хиунух гу куиоа.

— Нет, — заявляет Бренди, подносит к моему лицу свой длиннющий толстый указательный палец-хот-дог, на котором красуются целых шесть колец для коктейля, и медленно машет им то в одну, то в другую сторону.

Я не произношу более ни звука.

— Ни слова, — велит Бренди. — В тебе до сих пор слишком крепки воспоминания о прошлой жизни. Разговаривать сейчас не имеет для тебя никакого смысла.

Она достает из плетеной корзины кусок белой шелковой тонкой материи с золотым греческим узором — настоящее чудо, и накрывает им мою голову.

На мне еще одна завеса. Мир отдаляется от меня все дальше и дальше.

— Угадай, кто занимается изготовлением подобных узоров на шелке? — говорит Бренди.

Материя настолько невесомая, что, когда я вдыхаю и выдыхаю, она легонько колышется. Я не ощущаю ее ни ресницами, ни даже кожей сверхчувствительного лица.

В Индии, рассказывает Бренди, в процессе производства подобных тканей задействуют группы из нескольких детей-вегетарианцев пяти-шести лет. Эти дети целыми днями сидят на деревянных скамейках и заняты работой.

— Говорят, что за этим занятием никогда не увидишь ребенка старше десяти лет, — говорит Бренди. — Потому что к этому возрасту практически все из них становятся слепыми.

Площадь шелкового покрывала, которое Бренди только что достала из корзины и накинула мне на голову, наверное, не меньше шести квадратных футов. А цена ему — потерянное зрение бедных детишек. Испорченные жизни, загубленное детство.

Покажи мне сострадание.

Вспышка.

Покажи мне сочувствие.

Вспышка.

О, мне хочется умереть.

Я произношу:

— Хсог жикс гл эиухн хинк.

— Нет, нет, — говорит Бренди.

Она не одобряет деяний эксплуататоров детского труда. Кусок этого шелка продавали на распродаже.

Заточенная в плен тончайшего покрывала, окруженная облаком органзы и жоржета, я размышляю над ситуацией, в которой оказалась. Мне больше и больше нравится задумка Бренди. А то, что никто не станет теперь лезть в мою душу, дает мне право тоже ни о ком не беспокоиться.

— Только не волнуйся, — говорит Бренди. — На тебя и сейчас будут обращать внимание. Твои сиськи — сногсшибательные. И попка отличная. Ты всего лишь не можешь разговаривать.