Посольство исходило из предположения, что «берлинский вопрос можно решать независимо от урегулирования германской проблемы в целом путем постепенного экономического и политического завоевания Западного Берлина» {422}. Посольство полагало, что вопреки Потсдамским соглашениям и другим переговорам берлинская проблема рассматривается Западом в отрыве от общеевропейских и общегерманских дел.

Немаловажным фактом, требовавшим принятия каких-то радикальных мер, стали участившиеся случаи бегства восточных немцев в Западный Берлин, с перемещением их в страны капиталистического мира, чаще всего в ФРГ. Секретарь ЦК КПСС Ю. Андропов 21 августа 1958 года в докладе членам Центрального Комитета партии говорил:

«За последнее время значительно усилился уход интеллигенции из ГДР в Западную Германию. Количество переходов по сравнению с прошлым годом увеличилось на пятьдесят процентов. За первые шесть месяцев этого года из республики ушло 1000 учителей, 518 врачей, 796 человек из числа технической интеллигенции, а также ряд видных ученых и специалистов. Как видно из ряда немецких сообщений, основная причина ухода интеллигенции на Запад заключается в том, что многие организации зачастую неправильно относятся к работникам умственного труда».

Выход из этой ситуации виделся в том, чтобы СССР увеличил помощь Социалистической единой партии Германии в усилении коммунистического влияния на немецкую интеллигенцию. В результате было решено «устранить оккупационный статус» Берлина. Об этом и сделал заявление Хрущев в форме ультиматума западным державам 27 ноября того же года: провести за 6 месяцев переговоры о мирном договоре с Германией, в противном случае управление советской зоной оккупации будет передано ГДР, с которой будет заключен мирный договор, а статус Западного Берлина будет ликвидирован.

Военный представитель в Восточном Берлине генерал Шалин еще до выступления Хрущева по германскому вопросу доносил 19 ноября 1958 года в ЦК КПСС: «Есть мнение, что Англия и Франция в случае решительных действий правительств СССР и ГДР могли бы согласиться на вывод войск из Западного Берлина, но США окажут противодействие этому» {423}.

Но желаемое явно выдавалось за действительное. 14 декабря 1958 года в Париже министры иностранных дел трех западных держав и ФРГ подтвердили «решимость своих правительств обеспечить свои позиции и права относительно Берлина». Через два дня собравшийся срочно там же Совет НАТО по берлинскому вопросу заявил:

«Ни одно государство не имеет права односторонне разрывать международные соглашения. Действия Советского Союза относительно Берлина и его методы разрушают доверие между нациями, которое составляет основу мира. Требования Советского Союза создали серьезное положение, которому надо решительно противодействовать» {424}.

Ключевую роль в дальнейшем развитии кризиса играло руководство Социалистической единой партии Германии и лично В. Ульбрихт, опасавшийся «чрезмерного сближения» Москвы и ФРГ. Советский посол М. Первухин после беседы с Ульбрихтом 5 декабря 1958 года доносил в Москву:

«В. Ульбрихт сказал, что ГДР будет продолжать свою активную борьбу против Бонна как по политической, так и по экономической линиям… Ульбрихт подчеркнул, что основной национальной позицией, с которой можно разбить Аденауэра, является показ возрождения германского милитаризма и фашизма, разоблачение агрессивных планов германского империализма. Этому моменту будет в дальнейшем уделено решающее значение в политике ГДР» {425}.

В беседе с советским послом Ульбрихт сказал, что настоящий момент является поворотным пунктом в вопросе признания ГДР. «До сих пор население Западной Германии верило, что ГДР в один прекрасный день будет присоединена к ФРГ. Теперь этот взгляд меняется. Факт существования ГДР, прочность ее позиций доходит до сознания все более широких слоев населения» {426}. Кроме того, Ульбрихт заявил советскому послу, что «располагает документами, в которых изложены агрессивные планы НАТО, где предусматривается возможность продвижения западнонемецких войск до Одера». Этот нажим Ульбрихта на Москву, нагнетание страхов как среди советского руководства, так и собственного народа, преследовали вполне очевидные цели сохранения ГДР как суверенного государства, укрепления внутреннего положения ГДР и СЕПГ.

Тем временем бегство на Запад через Берлин усиливалось. «В прошлом году через Западный Берлин ушло свыше 90% всех беженцев, тогда как в 1957 г. — менее 44%, — сообщало посольство. — Население ГДР с 1950 по 1958 г. сократилось на 997,5 тысячи человек» {427}.

Все более обнаруживалась неспособность властей Восточного Берлина определить истинные причины развертывавшихся событий. 15 сентября 1959 г. член политбюро и секретарь ЦК СЕПГ А. Нойман говорил советнику-посланнику В. В. Кочемасову, что «усиление враждебной деятельности в ГДР за последнее время, несомненно, объясняется страхом правящих кругов ФРГ перед разрядкой международной напряженности и стремлением путем провокаций на территории ГДР воспрепятствовать этому процессу» {428}.

Ни в Восточном Берлине, ни в Москве не находили достаточно политически гибких выходов из складывающейся критической ситуации. Делался сугубо идеологический вывод: «остановить империалистов» в Германии, Берлине. Идея стены в Берлине, которая препятствовала бы потоку беженцев, вынашивалась еще во второй половине 50-х годов в Восточном Берлине и в Москве. Но только на заседании Политического консультативного комитета ОВД 3—5 августа 1961 года она получила оформление. Ульбрихт требовал радикальных решений. Хрущев колебался. Он хотел более гибких подходов, но в сочетании с давлением на Запад. Он, как говорилось выше, уже предъявлял западным державам 27 ноября 1958 года ультиматум: покинуть в течение 6 месяцев Западный Берлин, чтобы сделать его свободным городом, но фактически подчиненным ГДР. Характерен разговор Хрущева с Кеннеди во время их первой встречи в Вене в июле 1961 г. Хрущев заявил: «Мирный договор с ГДР со всеми вытекающими отсюда последствиями будет подписан к декабрю нынешнего года». — «Если это так, то наступит холодная зима», — таков был ответ президента США {429}.

Главы сверхдержав расстались холодно. И шанс, который давала встреча в Вене по нормализации отношений между СССР и США к потеплению политического климата в мире, был упущен. Хрущев недооценил твердость и волю Кеннеди, полагая, что с молодым президентом возможна политика давления. Он поставил американского президента перед выбором: или совместно подписать соглашение, признающее существование двух германских государств (ГДР и ФРГ), или СССР подпишет сепаратный договор с ГДР не позже декабря 1961 года, после чего оккупационные права западных держав в Берлине и свободный доступ к городу прекратятся, а коммуникации с Западным Берлином будут контролироваться правительством Восточной Германии.

Такой подход насторожил Кеннеди. Хрущев прибегнул к тому блефу, который сработал во время суэцкого кризиса, но теперь он не учел характера Кеннеди. Хрущев, как и все политбюро, не собирался вступать с США в конфронтацию или тем более ввязываться с ними в войну из-за Германии. Но его показная напористость и решительность, которой он хотел принудить Кеннеди принять его условия, произвели обратный эффект: Кеннеди по возвращении стал готовиться к принятию военных контрмер.

Несмотря на негативное отношение американцев к изменению статуса Западного Берлина и заключению мирного договора с двумя германскими государствами, Хрущев не отступился от идеи отгородить Западный Берлин от Восточного надежной преградой. Он полагал, что если «закрыть все входы и выходы», ведущие на Запад, то восточные немцы станут работать лучше, экономика будет улучшаться и достигнет такого уровня, что при социальных гарантиях для трудящихся в ГДР она станет даже привлекательной для западных немцев.

Однако надо было как-то предупредить США и Англию, Францию и ФРГ о намерениях ОВД в отношении Западного Берлина. 7 августа Хрущев выступил по Московскому телевидению. Касаясь вопроса о Берлине, он сказал, что нет и мысли о блокаде западной части города, но заявил, что планировавшееся сокращение вооруженных сил будет отменено, и более того, намечается дополнительный призыв в армию резервистов и передислокация ряда дивизий из глубины страны к западным границам. Это было предупреждением. В ночь с 12 на 13 августа 1961 года. между Восточным и Западным Берлином была воздвигнута печально знаменитая стена.

С тревогой ожидали в Кремле реакции США. Но ничего страшного не случилось. 13 августа несколько американских джипов совершили поездку по Восточному Берлину. Их пропустили беспрепятственно, хотя во время поездки сопровождали машины служб безопасности СССР и ГДР. Вскоре стала известна оценка событий американским президентом. Он сказал, что «режим Ульбрихта, по всей вероятности, обладает законным правом закрыть свои границы, и никто не может вообразить, что мы должны начать из-за этого войну» {430}.

Надо сказать, что об этом высказывании Кеннеди знали лишь очень немногие. Что касается официального Вашингтона, то его реакция была бурной. В Западный Берлин прибыл вице-президент США Л. Джонсон. Он заявил, что защита жителей города является делом «священной чести» народа Соединенных Штатов. Гарнизон американских войск в городе был увеличен на 1500 человек. Генерал, командовавший американскими войсками в Германии, и Дин Ачесон, бывший глава госдепартамента, требовали применения силы. В США были приведены в повышенную готовность части тактической авиации, объявлен призыв в армию более 75 тысяч резервистов. Аналогичные меры были приняты в Англии.

Наибольшей остроты берлинский кризис достиг 28 октября. На этот день американцы запланировали акцию по уничтожению части стены у одного из пропускных пунктов. Для ее проведения привлекались несколько джипов с пехотой и журналистами, бульдозеры и несколько танков. Привлеченные силы были выстроены в боевой порядок: впереди шли джипы, за ними бульдозеры, которые должны были разрушить заграждения, а замыкали колонну десять танков. Полагали, что немецкие пограничники не рискнут стрелять по колонне армии, победительницы во Второй мировой войне.

Однако советское командование заблаговременно узнало о готовившейся операции. Было решено предпринять контрмеры. В ночь перед акцией в переулках, примыкающих к пропускному пункту, скрытно разместились танковый полк и стрелковый батальон. Рано утром к пропускному пункту у Брандербургских ворот подошли три джипа, за ними грохотали бульдозеры, прикрываемые танками с закрытыми люками и расчехленными пушками. Джипы были беспрепятственно пропущены в Восточный Берлин. А вот когда к контрольному пункту подошли бульдозеры, из прилегающих переулков вышли советские танки и начали разворачиваться навстречу бульдозерам. Грохот двигателей многократно усиливали динамики, помещенные на крышах зданий. Бульдозеры остановились, не дойдя до КПП. Советские танки встали на своей половине улицы. За ними видны были машины с пехотой. Джипы, вошедшие в Восточный Берлин, были окружены полицией ГДР. Они развернулись и двинулись в обратный путь. Им никто не препятствовал. Бульдозеры и танки обеих сторон стояли друг против друга. Двигатели были заглушены. Противостояние продолжалось до вечера. С наступлением темноты советские части получили приказ отойти в те же переулки, где они сосредоточивались утром. Через 20 минут после того, как замолк рев моторов на восточной стороне КПП, американская колонна развернулась и двинулась в глубь Западного Берлина. Инцидент закончился. После него напряженность в Берлине стала спадать, но советско-американские отношения продолжали ухудшаться.

Этому способствовал не только берлинский кризис. Продолжалась в весьма острых формах борьба за «третий мир», шло набиравшее силу соревнование сверхдержав в области ракетно-ядерных вооружений. Принятие в США стратегии «гибкого реагирования» в том же 1961 году и высокий темп ввода в строй стратегических ракет, как наземных, так и морских, болезненно воспринимался руководством Советского Союза.

Еще одним яблоком раздора становилась Куба. После победы в 1959 году революции на Кубе антиимпериалистический, антиамериканский режим Ф. Кастро, установленный на острове, сблизил кубинское правительство с Кремлем, обеспечил ему всестороннюю помощь СССР. Это вызывало растущее раздражение в Вашингтоне, где расценивали провозглашенное Ф. Кастро построение социализма на Кубе и его сближение с СССР как угрозу национальным интересам США. В апреле 1961 года кубинские эмигранты, обосновавшиеся в США, с помощью Пентагона пытались организовать интервенцию на Кубу, но были разгромлены революционными войсками Кастро. После провала вооруженного вторжения на Кубу США организовали экономическую блокаду Кубы, проводили поблизости крупные учения, всячески демонстрировали военную угрозу «острову Свободы».

Выступая с докладом на XXII съезде КПСС в октябре 1961 года, Хрущев заявил, что «в обстановке обострения международного положения» советское правительство «вынуждено было приостановить сокращение вооруженных сил, запланированное на 1961 год, увеличить расходы на оборону, отсрочить увольнение в запас солдат и матросов, возобновить испытания новых, более мощных видов оружия» {431}. Как раз в 1961 году, как уже говорилось, СССР после трехлетнего перерыва возобновил ядерные испытания на Новой Земле: проведены были пуски ракет стратегического назначения с ядерными зарядами.

Обострение отношений между сверхдержавами, провал венской встречи между Хрущевым и Кеннеди, после которой Хрущев усилил политико-пропагандистский нажим на США, а Кеннеди, восприняв декларации Хрущева как реальную угрозу и готовность СССР пойти на глобальную войну, привели обоих лидеров к решительным действиям. США стали форсированным темпом размещать ракеты средней дальности «Тор» и «Юпитер» в ряде европейских стран (Англия, Италия, Турция). Это серьезно изменяло соотношение ракетно-ядерных стратегических сил между противостоящими блоками.

Дислокация ракет «Тор» и «Юпитер» (дальность — 3500 км) на базах Европы давала Вашингтону ряд преимуществ в случае всеобщей ядерной войны. До развертывания американских ракет средней дальности в Европе США и СССР, имея межконтинентальные ракеты на своих территориях, находились в равном положении (время полета МБР до территории противника — 30 минут, время предупреждения о пуске ракет — 15 минут). Это означало, что произойдет встречный удар, поскольку каждая из сторон, в случае, если она подвергнется ракетному нападению, имела возможность запустить свои ракеты по объектам противника до того, как его ракеты достигнут назначенных объектов. Действовал принцип: «умри ты первым, а я вторым».

Теперь же, с появлением ракет «Тор» и «Юпитер» в Европе, положение менялось. Американские ракеты, стартуя из Англии, Италии, Турции, могли поразить цели на территории СССР и стран Варшавского Договора за 10—12 минут, т.е. до того, как их могли бы обнаружить радиотехнические системы этих стран. Таким образом, увеличивался фактор внезапности. Кроме того, поражая избранные на территории противника объекты с меньших расстояний, американцы могли поразить их с большей точностью. И наконец, рассредоточив свои силы первого удара по территориям нескольких стран, США имели возможность отвлечь часть советских ракет ответного удара на европейские страны, где находились их ракеты средней дальности, и уменьшить потери для США.

Для СССР, против которого были нацелены ракеты «Тор» и «Юпитер», этот вид оружия представлял стратегическую угрозу. Американцы изменили баланс сил первого удара в свою пользу. Нужны были ответные адекватные меры. Но какие? Удары по Аляске с советской территории не решали проблему. Морские ракетные атомные подводные лодки СССР еще не были готовы к вводу в строй, тем более в адекватном масштабе для парирования американской ракетно-ядерной угрозы.

Нужно было найти такой плацдарм, с которого советские ракеты средней дальности Р-12 и Р-14 могли бы создавать равную угрозу для США и тем самым восстановить статус-кво сторон в возможностях ракетно-ядерных средств по нанесению «неприемлемого ущерба потенциальному противнику» во встречно-ответном ударе. И здесь Куба вышла на первый план. Именно отсюда можно было угрожать ракетами средней дальности (Р-12 — дальность 2000 км, Р-14—4000 км) значительной части территории США, особенно ее восточным районам со многими мегаполисами и развитой промышленностью. Но для этого требовалось сохранить политически ориентированную на СССР Республику Кубу, оградить ее от угрозы ликвидации режима Ф. Кастро со стороны США. А угроза сохранялась. После провала попытки высадки на Кубе эмигрантских противников Кастро, за которыми стоял Вашингтон, продолжалась экономическая блокада «острова Свободы», была постоянная опасность нового вторжения, находившихся в США эмигрантских формирований или непосредственно американских войск.

Поэтому эти вопросы постоянно витали в кремлевских кабинетах в начале 1962 года. В центре всей этой проблемы находился вопрос о незамедлительном размещении Советским Союзом на Кубе по согласованию с руководством этой страны ядерных ракет. Делалось это тогда во имя укрепления обороноспособности «острова Свободы». Действительно, советское военное присутствие на Кубе, тем более развертывание там ракетной группировки, было возможно только в условиях сохранения режима Кастро.

Вот как описывал развитие событий А. А. Громыко, в то время министр иностранных дел Советского Союза:

«20 мая 1962 года Н. С. Хрущев возвращался в Москву из Болгарии, где находился с дружественным визитом. Я сопровождал его в поездке и потому летел с ним обратно в том же самолете.

Когда мы уже некоторое время находились в полете, Хрущев вдруг обратился ко мне:

— Я хотел бы поговорить с вами наедине по важному вопросу.

Никого рядом не было. И я понял, что речь пойдет о чем-то действительно очень важном. Хрущев не любил «узких» бесед на политические темы и нечасто их проводил. О чем же он будет говорить со мной? Я решил, что у него созрела или созревает какая-то новая мысль, которой ему необходимо поделиться с человеком, занимающимся по долгу службы внешними делами…

— Ситуация, сложившаяся сейчас вокруг Кубы, — сказал Хрущев, — является опасной. Для спасения ее как независимого государства необходимо разместить там некоторое количество наших ядерных ракет. Только это может спасти страну. Вашингтон не остановит прошлогодняя неудача вторжения на Плая-Хирон. Что вы думаете на этот счет?

Он ожидал ответа. Вопрос был неожиданным и нелегким. Подумав, я сказал:

— Операция на Плая-Хирон, конечно, представляла собой агрессивную, организованную США акцию против Кубы. Но я знаком с обстановкой в США, где провел восемь лет. В том числе был там, как вы знаете, и послом. Должен откровенно сказать, что завоз на Кубу наших ядерных ракет вызовет в Соединенных Штатах политический взрыв. В этом я абсолютно уверен, и это следует учитывать…

Помолчали. А потом он вдруг сказал:

— Ядерная война нам не нужна, и мы воевать не собираемся.

Я молчал. А Хрущев после некоторого раздумья в заключение разговора сказал:

— Вопрос о завозе советских ракет на Кубу я поставлю в ближайшие дни на заседании Президиума ЦК КПСС.

Он это вскорости и сделал» {432}.

Громыко пишет «вскорости», хотя заседание Президиума ЦК состоялось сразу же по приезде Хрущева, 20 мая. Хрущев поведал соратникам суть вопроса, но предложил немедленно это не решать, а собраться через неделю. Однако собрались раньше — 24 мая. Это было оформлено как заседание Совета обороны совместно с президиумом ЦК. К этому времени группа работников Генштаба под руководством генералов С.П. Иванова и А.И. Грибкова подготовила план военной операции по оказанию помощи Республике Куба под кодовым наименованием «Анадырь».

Прежде чем ознакомить членов президиума ЦК с подготовленным планом, Хрущев спросил: «Ну как, товарищи, думали?» Слово взял О. Куусинен. Он сказал: «Товарищ Хрущев, я думал. Если вы вносите такое предложение и считаете, что нужно принять такое решение, я вам верю и голосую вместе с вами. Давайте делать». Микоян выразил сомнение, назвав это опасным шагом. Тем не менее решение было принято {433}.

Но еще за два дня до этого в Москву был вызван А. Алексеев (резидент КГБ на Кубе). В беседе с ним Хрущев сказал: «Мы назначаем вас послом на Кубе. Ваше назначение связано с тем, что мы приняли решение разместить на Кубе ракеты с ядерными боеголовками. Только это может оградить Кубу от прямого американского вторжения. Как вы думаете, согласится ли Кастро на такой шаг?» {434}. Алексеев выразил сомнение, поскольку советское военное присутствие на Кубе будет использовано американцами для полной изоляции острова. Это, полагал он, нанесет удар политике Кастро, основанной на укреплении солидарности Кубы с латиноамериканскими странами. (Кстати назначение Алексеева послом было вызвано тем, что у него были прекрасные отношения с Ф. Кастро, чем не мог похвастаться посол С. Кудрявцев.)

Поэтому на заседании Военного совета 24 мая Хрущев рассказал о назначении Алексеева и его сомнениях. В то же время он заявил, что «для спасения Кубинской революции требуется смелый шаг». Далее он сказал: «Поскольку в этом регионе мира соотношение сил не в нашу пользу (если бы только в этом регионе: общее соотношение в ядерных ракетах было 5000 : 300 в пользу США. — А.О.)… ракеты необходимо и размещать незаметно, с соблюдением предосторожности, чтобы поставить американцев перед свершившимся фактом». И добавил: «Ведь мы же вынуждены мириться с американскими ракетами, размещенными вблизи наших границ в Турции» {435}.

Как свидетельствуют участники и документы событий, Ф. Кастро воспринял советские предложения положительно. «Это очень смелый шаг, — сказал он, — и чтобы сделать его, мне необходимо посоветоваться с моими ближайшими соратниками. Но если принятие такого решения необходимо социалистическому лагерю, я думаю, мы дадим свое согласие на размещение советских ракет на нашем острове. Пусть мы будем первыми жертвами в схватке с американским империализмом» {436}.

В Москве же не думали доводить дело до ядерной войны. Хрущев считал, что американцы, разместившие свои ракеты в Европе, имеющие военную базу Гуантанамо, непосредственно на Кубе, должны смириться с тем, что на том же острове появятся и советские военные базы. Этот ответ на их ракеты в Италии, и особенно в Турции, они, по мнению Хрущева, должны были воспринять как ответный ход СССР с целью восстановить такое равновесие, которое существовало до развертывания «Тор» и «Юпитер» в Европе. Речь конечно же шла не об угрозе ракетного нападения на США, а о том, чтобы американцы поняли на собственном опыте, какие чувства испытывают народы СССР, находясь под угрозой удара американских ракет, расположенных вокруг Советского Союза.

Но Кремль не учитывал одного важного психологического фактора. США и НАТО приняли решение о размещении американских ракет средней дальности еще в 1957 году. Приняли открыто на сессии НАТО. Весь ход подготовки к их развертыванию не являлся секретом для мировой общественности. Было широкое движение протеста европейских народов, развертывание ракет освещалось в прессе. А Советский Союз делал это скрытно, тайно от мирового сообщества, что потом дорого обошлось Советскому Союзу в морально-психологическом аспекте, подорвало его престиж в мире.

А тем временем в конце мая на Кубу отправилась делегация в составе первого секретаря ЦК компартии Узбекистана Ш. Рашидова, главкома Ракетных войск стратегического назначения С. Бирюзова, секретаря Совета обороны С. Иванова. Делегация должна была тщательно изучить возможности предстоящей дислокации ракетных частей, выявить оптимальные условия для их скрытного размещения, обеспечить маскировку, продумать, как избежать утечки секретной информации. Это была задача прежде всего военных — Бирюзова и Иванова.

Однако Рашидов торопился в Москву, чтобы скорее доложить о согласии Ф. Кастро принять советское предложение. Времени для детальной рекогносцировки местности, условий дислокации ракетных частей, их позиций Бирюзову и Иванову он не дал. Поэтому глубокого анализа и обоснованных предложений по размещению ракетных позиций и их маскировке не получилось. Впоследствии эта спешка дорого обошлась советским ракетным частям на Кубе. По приезде в Москву делегация доложила свои соображения: начинать операцию «Анадырь» можно.

Министр обороны Р. Малиновский принял решение создать на Кубе группу советских войск в составе ракетной дивизии (ракеты Р-12 и Р-14 и ядерные боеголовки к ним). Ракетную группировку должны были прикрывать с воздуха тактические бомбардировщики Ил-28, части истребителей-перехватчиков МИГ-21, зенитных ракет С-75, а с моря — ракеты береговой обороны «Комета», тактические ракетные комплексы «Луна» и быстроходные катера, вооруженные ракетами П-15 {437}.

В августе в Москву прибыл Че Гевара для окончательного согласования договора о поставке советских ракет на Кубу. Кастро предлагал немедленно опубликовать текст договора, считая, что это поднимет престиж Кубы как суверенного государства, заключившего договор с другим суверенным государством — СССР на основе международного права. Но в Москве это посчитали наивным. Хрущев сказал, что американцы найдут тысячи способов, чтобы не допустить доставку советских ракет на Кубу. Поэтому реален только необъявленный, тайный завоз советских ракет на «остров Свободы». Кубинцы согласились {438}.

Одновременно вставал вопрос, как всю эту столь большую группировку скрытно доставить за несколько тысяч километров на Кубу. Пришлось кардинально изменить весь план перевозок советского Министерства морского флота, зафрахтовать массу иностранных судов, причем вести дело так, чтобы хозяева и их экипажи не знали о содержании и конечном пункте назначения груза на их борту.

О конечных целях перемещения частей на начальном этапе не сообщалось даже офицерам, занимавшим высокие должности. Корабли выходили из различных портов европейской части страны. Поскольку для обороны ракетных позиций от нападения с воздуха требовались средства борьбы с воздушным противником, подразделения противовоздушной обороны отправлялись одними из первых. Уходили из Николаева. Прибывший в порт маршал авиации Судец, в то время главком Войск ПВО страны, вручил в день отплытия 12 июля старшему начальнику, возглавлявшему подразделение ПВО на крупнотоннажном судне «Хабаровск», пакет, скрепленный подписями министра обороны и министра морского флота, с указанием: «Вскрыть после Гибралтара. Для всех ваш корабль — судно, перевозящее специалистов-аграрников».

Так началась переброска советских войск на Кубу. Перевозка личного состава и техники производилась морем на пассажирских и сухогрузных судах торгового флота из портов Балтийского, Черного и Баренцева морей (Кронштадт, Лиепая, Балтийск, Севастополь, Феодосия, Николаев, Поти, Мурманск). Суда приходили на разгрузку в 11 портов Кубы. Первым транспортом с техникой и людьми, прибывшим на остров 26 июля, был теплоход «Мария Ульянова». За ним 27-31 июля прибыли еще 9 судов. Транспорты с оружием и специалистами продолжали прибывать. Всего было запланировано 35 транспортов. С 9 сентября по 22 октября успело прибыть 24 судна. В сентябре на Кубе начала формироваться советская 51-я ракетная дивизия (командир — генерал-майор И. Стаценко). Выгрузка производилась только ночью, в условиях полного затемнения судов и портов. Все подступы к местам выгрузки охранялись советскими подразделениями, а с моря — сторожевыми катерами. Только ночью доставлялась и ракетная техника в районы постоянной дислокации. Личный состав, участвовавший в этих операциях, носил кубинскую военную форму {439}.

К 22 октября на острове были развернуты подразделения ракетных войск, ВВС, ПВО, мотострелковые части. Возглавлял группировку советских войск на Кубе генерал армии И. А. Плиев. Всего на острове дислоцировалось 40 тысяч солдат и офицеров, а также бомбардировщики Ил-28, тактические ракеты «Луна», истребители-перехватчики, зенитные ракеты и другие средства ПВО. Главной ударной силой являлись 42 стратегические ракеты Р-12 с дальностью действия до 2000 км и 36 ядерных боеголовок к ним {440}.

Эти ракеты, способные поражать объекты на территории США до рубежа Вашингтон, Даллас, и создавали для США стратегическую угрозу, равную той, что представляли для СССР американские ракеты средней дальности «Тор» и «Юпитер», развернутые в Европе. Появление советских ракет на Кубе создавало возможность начать переговоры о выводе американских ракет из Европы на взаимной основе. Но вначале необходимо было скрытно развернуть ракетные части.

Были проведены необходимые мероприятия по маскировке ракетных площадок и безопасности хранения ракет и боеголовок. Они содержались раздельно: ракеты — на укрытых площадках, боеголовки — в пещерах на расстоянии километра от ракетных позиций в специальных фургонах. Для присоединения головки к ракете требовалось 3 часа, а для приведения уже полностью собранной ракеты в боевую готовность — 15 минут. Однако в боевую готовность стратегические ракеты не приводились ни разу за все время их пребывания на Кубе.

Естественно, что, несмотря на меры маскировки, скрыть переброску такого масштаба боевой техники и войсковых контингентов не удалось. Первый сигнал американцы получили от западногерманской разведки: данные о движении кораблей с оружием через балтийские проливы. Они на всю мощность задействовали космическую систему, спутники «Самос». Аэрофотосъемку кубинской территории начали вести высотные У-2.

К сожалению, тот факт, что, доставив на Кубу свои первые ракеты, советские официальные представители в соответствующих международных организациях не сделали об этом официального заявления, сыграл в развязывании кризиса немалую роль. Именно секретность этой акции вызвала особо решительное неприятие ее со стороны администрации Кеннеди. Как отметил на советско-американском симпозиуме по карибскому кризису, проведенному в 1989 году в Москве, один из американских участников, «острота нашей реакции объяснялась, в частности, тем, что нас обманули, что это был заведомый и сознательный обман». Другой напомнил, что американские ракеты в Турции размещались открыто, о них знала американская и мировая общественность.

Именно секретность предпринятого Москвой шага сработала в Америке в пользу «ястребов» на оправдание и усиление образа врага, который готов на все ради поражения Соединенных Штатов, главного препятствия на пути к своей исторической цели — мировому коммунистическому господству. Именно советская секретность во многом обусловила ультимативность американской линии в преодолении кризиса. Наше молчание не было оправданным. Но, с другой стороны, оно было как бы ответом на действия США во время разведывательных операций У-2 в 1956—1960 годы. Тогда на все ноты протеста со стороны СССР в отношении шпионских полетов американцы либо заявляли, что они к этому непричастны, либо вообще игнорировали советские протесты. Нарушение норм международного права, конечно, ни в какой степени не оправдывает ни ту, ни другую сторону. Но тогда, в 1962 году этим воспользовались США. В американской прессе была развязана антисоветская и антикубинская кампания.

Однако ей предшествовала скрытая фаза. Дело в том, что с 27 августа высшему руководству США начали ежедневно поступать разведывательные сведения относительно событий, происходящих на Кубе. 2 сентября правительство США отдает приказ своим вооруженным силам открывать «ответный» огонь по кубинским кораблям и самолетам в нейтральных водах в «случае необходимости» и одновременно информирует Организацию американских государств о том, что «в ближайшее время в Карибском бассейне произойдут серьезные события, если Кастро не образумится» {441}. В те же дни госдепартамент выступает с заявлением о том, что появление «организованных вооруженных сил на Кубе из любой страны советского блока или с русских военных баз» будет иметь серьезные последствия {442}.

13 сентября американский конгресс разрешает президенту мобилизовать 150 тысяч резервистов в регулярную армию на год в связи с его обращением от 7 сентября о необходимости этой меры для защиты Западного Берлина. Но, по сути, эта резолюция относится не столько к берлинскому кризису, сколько к событиям на Кубе. Во всяком случае, 26 сентября в другой резолюции конгресса указывается, что «США намерены… помешать созданию или использованию на Кубе военного потенциала извне, представляющего угрозу безопасности Соединенных Штатов; совместно с Организацией американских государств и свободолюбивыми кубинцами поддержать стремление кубинского народа к самоопределению» {443}.

Принимаются меры и в военном плане. К 19 сентября завершена подготовка к ежегодным маневрам НАТО «Фолекс-62». Эти учения имеют целью отработку боевых действий в условиях обмена сторон массированными ядерными ударами. Под этим предлогом объединенное командование США в зоне Атлантического океана получает 1 октября указание сосредоточить к 20 октября силы и средства для реализации оперативного плана 312—62. 3 октября начинается усиленное воздушное патрулирование прибрежных вод США. Задача — обнаружение советских подводных лодок, а также — и это главное — развертывание оперативного соединения американских ВМС для осуществления морской блокады Кубы. Усиление военных мер США в Атлантике нарастает с каждым днем. 6 октября командующий военно-морскими силами США в зоне Атлантического океана получает приказ быть в готовности к выполнению оперативных планов 314—62 и 316—62 {444}. В бассейне Карибского моря на октябрь планируются учения по отработке задач, связанных с морской десантной операцией.

Все это на фоне прошлогодней интервенции на Кубу и экономической блокады «острова Свободы» выглядит весьма зловеще.

Военные мероприятия Вашингтона и шумиха в прессе США не оставались без внимания в СССР. В Кремле видели, что американцы испытывают какую-то тревогу, но полагали, что те вряд ли разгадали замысел Москвы.

В начале сентября Хрущев в беседе с министром внутренних дел США заявил: «Но ведь вы направляете в Японию ракеты и ядерные боеголовки. Зачем это делается? Это же направлено против нас. Вы угрожаете Фиделю Кастро, и мы даем ему современную оборонную технику. Кубинцы не знают, как обращаться с этой техникой, и мы направляем к ним наших специалистов для обучения» {445}. 11 сентября 1962 года Советский Союз обратился к правительству США с призывом «проявить благоразумие, не терять самообладания и трезво оценить, к чему могут привести его действия, если оно развяжет войну» {446}. В заявлении ТАСС в тот же день сообщалось: «Советское правительство считает своим долгом проявить в создавшейся обстановке бдительность и поручить министру обороны Советского Союза принять все меры к тому, чтобы наши Вооруженные Силы были приведены в наивысшую боевую готовность» {447}.

Страны Варшавского Договора также предпринимают ряд действий, демонстрирующих военную готовность блока. В первой декаде октября на территории Польши и ГДР под руководством польского министра обороны проводится войсковое учение. На нем присутствует главнокомандующий вооруженными силами ОВД А. А. Гречко. Одновременно проводится учение советских, восточногерманских и чехословацких войск на территории Чехословакии. В мире уже ощущается дыхание большой войны.

2. У порога ядерной войны

Тем временем события развивающегося кризиса нарастают. 14 октября У-2, пилотируемый майором Ричардом Хейсером, фотографирует подозрительные объекты близ Гаваны. Проявленные на следующий день, снимки показывают, что обширный район у Сан-Кристобаля закрыт маскировочными тентами, чего не было при фотографировании этого же района 29 августа. Кроме того, фотографии показывают и находящиеся без какой-либо маскировки заправщики ракет, трейлеры, под тентами угадываются конфигурации стартовых установок. Сомнений быть не может: на Кубе находятся баллистические ракеты класса «земля — земля».

16 октября все это было доложено президенту. Кеннеди был поражен. Предыдущие донесения спецслужб по этому вопросу давали повод к сомнениям, но советские представители заверяли и Госдепартамент США и ООН, что никакого наступательного ракетного оружия на Кубе нет. И вот теперь перед ним лежали неопровержимые доказательства: фотографии советских ракет.

В 11.45 того же дня Джон Кеннеди собрал ближайших советников и специалистов. Стали сопоставлять имевшиеся данные: трейлеры, расчищенная площадка, ведущие к ней разъезженные дороги — все подтверждало сведения разведчиков. Да, на Кубе советские ракеты, способные поражать объекты в США. Встал вопрос: что делать? С одной стороны, суверенное государство (СССР) ведет сооружения военной базы на территории другого суверенного государства. Вроде бы это их дело. Но какова должна быть реакция США? Все присутствующие сошлись на том, что жизненно важно остановить эту деятельность СССР и Кубы. Но как? Мнения разделились. Профессиональные военные — представители ОКНШ высказались за силовое решение: нанести удары с воздуха, а затем высадить на Кубу американский десант. Министр обороны Р. Макнамара предлагал в качестве первого шага установить морскую блокаду. Его поддержал брат президента, министр юстиции Роберт Кеннеди.

Но морская блокада в условиях, когда на Кубу шли десятки советских судов, тоже рискованна. Какова будет реакция СССР на задержку и обыск (или досмотр) его судов? Возможны и контрдействия Советского Союза в Европе, в частности в германском вопросе. Окончательного решения тогда принято не было. Но с каждым днем появлялись новые доказательства.

На поступавших фотодокументах явственно просматривались контуры стартовых позиций — то ли 16-ти, то ли 32-х (если они спарены). Имевшиеся сведения, весьма неточные, дополнялись сообщениями американского агента в СССР Олега Пеньковского. Он информировал Вашингтон о том, что не менее 50 МБР, не считая ракет средней дальности на Кубе, находятся в боевой готовности на территории Советского Союза. (На самом деле в СССР было боеготовых 20 ракетных комплексов Р-16 и 6 ракет Р-7) {448}.

В этой сложной и чреватой самыми серьезными последствиями обстановке президент Кеннеди решил пригласить на беседу советского посла А. Громыко. Аудиенция состоялась 18 октября. Вот как об этом вспоминал А. Громыко:

«В целом беседа в политическом отношении была напряженной. Мы, конечно, не стучали кулаками по столу. Необходимая корректность соблюдалась.

Большая часть времени оказалась отведенной для обсуждения других важных международных проблем. Кубинский вопрос в беседе я поставил по своей инициативе и изложил президенту позицию СССР, подчеркнув, что безудержная антикубинская кампания, которую ведет американская сторона, ее попытки блокировать торговлю Кубы с другими государствами, призывы к прямой агрессии против этой страны могут привести к тяжелым последствиям для всего человечества.

В свою очередь Кеннеди сказал:

— Нынешний режим на Кубе не подходит США, и было бы лучше, если бы там существовало другое правительство.

Заявление звучало остро. Я обратил внимание на то, что он вовсе не искал каких-то выражений, которые могли бы как-то сгладить то впечатление, которое произвела резкая формулировка в адрес новой Кубы.

Тогда я задал вопрос:

— А, собственно, на каком основании американское руководство считает, что кубинцы должны решать свои внутренние дела не по собственному усмотрению, а по усмотрению Вашингтона? Куба принадлежит кубинскому народу, и ни США, ни какая-либо другая держава не имеют права вмешиваться в ее внутренние дела. Всякие заявления, которые мы слышим от президента и других официальных лиц, в том смысле, что Куба будто бы представляет угрозу для безопасности США, необоснованны. Достаточно лишь сравнить размеры и ресурсы этих двух стран — гиганта и малютки, как станет очевидной вся беспочвенность обвинений по адресу Кубы.

Сославшись на позицию Кубы, которая не раз заявляла, что никому не намерена навязывать свои порядки и что она твердо стоит за невмешательство государств во внутренние дела друг друга, стремится путем переговоров урегулировать с правительством США все спорные вопросы, я отметил:

— Решение подавляющего большинства международных проблем является результатом переговоров между государствами.

Американскому президенту тем самым ясно давалось понять, что если у США есть какие-либо претензии к Кубе или Советскому Союзу, то их необходимо разрешить мирными средствами.

В то же время от имени советского руководства я заявил Кеннеди:

— В условиях, когда США предпринимают враждебные действия против Кубы, а заодно и против государств, которые поддерживают с ней добрые отношения, уважают ее независимость и оказывают ей в трудный для нее час помощь, Советский Союз не будет играть роль стороннего наблюдателя. СССР — великая держава, и он не будет просто зрителем, когда возникает угроза развязывания большой войны в связи ли с вопросом о Кубе или в связи с положением в каком-либо другом районе мира.

— У моей администрации, — утверждал в ответ Кеннеди, — нет планов нападения на Кубу, и Советский Союз может исходить из того, что никакой угрозы Кубе не существует.

Тогда я сослался на агрессивную акцию против Кубы на Плая-Хирон.

— Ведь это США ее организовали, — сказал я. — Это продукт их политики.

— Действия в районе Плая-Хирон были ошибкой, — признал президент. — Я сдерживаю те круги, которые являются сторонниками вторжения, и стремлюсь не допустить действий, которые привели бы к войне. Не отрицаю, — сказал он далее, — что кубинский вопрос стал действительно серьезным. Неизвестно, чем все это может кончиться.

Он стал пространно рассуждать о размещаемом на Кубе советском «наступательном оружии». Слово «ракеты» он не употреблял. Не могу объяснить, почему так поступил президент. Но тем самым он в какой-то мере облегчил мое положение. Мне тоже не представлялось необходимым говорить прямо о ракетах».

Во время этой беседы у Кеннеди в столе лежали фотографии стартовых площадок советских ракет. Но он не стал их показывать Министру иностранных дел СССР, хотя тот (не зная об этом факте) был готов к ответу. Далее президент сказал, что советское наступательное оружие, размещенное на Кубе, представляет собой угрозу для Соединенных Штатов. Он объявил послу, что США устанавливают морскую блокаду вокруг Кубы. Громыко возразил:

«Советский Союз настоятельно призывает правительство США и лично президента не допускать каких-либо шагов, несовместимых с интересами мира и разрядки, с принципами Устава ООН… Советская помощь Кубе направлена исключительно на укрепление ее обороноспособности и развитие мирной экономики. Обучение советскими специалистами кубинцев обращению с оружием, предназначенным для обороны, никак не может расцениваться в качестве угрозы для кого бы то ни было. СССР откликнулся на призыв Кубы о помощи потому, что этот призыв преследует цель устранить нависшую над ней опасность… Советский Союз доставил на Кубу небольшое количество ракет оборонительного характера. Никому и никогда они не будут угрожать» {449}.

В конце беседы Кеннеди изложил позицию США:

«Во-первых, — сказал он, — США не имеют в виду и не будут предпринимать вооруженное вторжение на Кубу. Во-вторых, я официально заявляю, что акция на Плая-Хирон представляла собой ошибку. В-третьих, советское „наступательное оружие“, конечно, должно быть с Кубы удалено. С учетом всего этого соответствующие вопросы могут быть урегулированы» {450}.

Хотя Кеннеди достаточно четко изложил позицию своего правительства, немедленной реакции из Москвы на его доводы не последовало. Хрущев все еще надеялся протянуть время, с тем чтобы советские ракеты на Кубе были приведены в боевую готовность, и тогда начать переговоры с Вашингтоном, выдвинув свои условия.

Советские дипломаты в США оказались в сложном положении. Большинство из них, включая недавно назначенного посла А. Ф. Добрынина, просто ничего не знали об операции «Анадырь». Тем временем в американских газетах появились снимки советских ракет на Кубе, но советские дипломаты были вынуждены отрицать, отвергать и даже опровергать подобного рода публикации, «доказывая» американцам, что это совсем не ракеты или совсем не на Кубе, что это фальсификация и провокация.

Отрицание завоза советских ракет на Кубу, когда секрет операции «Анадырь» был уже во многом раскрыт, означало потерю доверия к нашим представителям со стороны американцев, что, в свою очередь, наносило нашей стране немалый государственный ущерб.

На одном из заседаний Совета Безопасности сотрудники представителя США при ООН Эдлая Стивенсона принесли в зал и расставили щиты с разоблачительными фотографиями. Э. Стивенсон спрашивал советского представителя В. А. Зорина: «Г-н посол, скажите, есть ли на Кубе советские ракеты среднего и промежуточного радиуса действия, скажите, не дожидаясь перевода: да или нет?» Зорин отвечал: «Я не в американском суде, г-н Стивенсон».

В советских газетах в те дни писали: «В. А. Зорин разоблачил извлеченные из кучи всякого хлама сотрудниками государственного департамента США утверждения о так называемом „установлении советских ракетных баз“ на Кубе» {451}.

17 и 19 октября американская воздушная разведка получила новые фотоснимки, которые показывали, что обустройство ракетных позиций на Кубе идет полным ходом. Как выяснилось впоследствии, действительно к 10 октября советская ракетная дивизия на острове имела уже 10 боеготовых ракет, а к 20 октября — 20 {452}.

Вот такая складывалась обстановка к тому времени, когда в понедельник, 22 октября, президент Кеннеди, выступив по радио, официально объявил об установлении морской блокады Кубы, или, как он предпочел уклончиво выразиться, «карантина». В Карибское море были стянуты крупные военно-морские силы США — 183 корабля. Командиры получили указание обыскивать суда, следовавшие с грузами на Кубу. Это было уже нарушением норм международного права.

Но морской блокадой дело не ограничилось. Сразу же после выступления президента Пентагон начал готовить десант для вторжения на Кубу. В его первом эшелоне предполагалось высадить на остров 17 тысяч американских солдат и офицеров, в том числе 14 тысяч из воздушно-десантных войск. Их должны были поддержать 750 боевых самолетов, в том числе 430 тактических истребителей и до 140 кораблей. В морской десантной операции (кодовое наименование «Мангуста») должны были принять участие 82-я и 101-я воздушно-десантные дивизии, 1-я и 2-я пехотные, 1-я бронетанковая дивизия и 2-я дивизия морской пехоты. В резерве находились 4-я, 5-я пехотные и 2-я бронетанковая дивизии. Эта группировка насчитывала 600 танков, 2000 артиллерийских орудий, 12 неуправляемых тактических ракет «Онест Джон» {453}.

Сразу же после речи Кеннеди (а автор этой книги слушал его выступление, находясь в составе вызванного по тревоге боевого расчета на Центральном командном пункте войск ПВО страны) резко увеличилось количество постоянно дежуривших в воздухе стратегических бомбардировщиков В-52 с ядерными бомбами на борту. Если в обычное время их патрулирования по программе «Хромовый купол» не превышало 18-20 самолетов, то с объявлением президентом морской блокады группировка патрулирующих бомбардировщиков возросла до 80-100 самолетов.

Это уже само по себе было опасно, так как увеличивало возможность несанкционированного, случайного сброса ядерных бомб. Такие случаи, как уже говорилось, имели место в 50-х годах, а последний из известных к тому времени произошел за 5 лет до описываемых событий.

Это случилось 22 мая 1957 года неподалеку от города Альбукерк (штат Нью-Мексико). Завершавший перелет с базы Биггс (штат Техас) стратегический бомбардировщик В-36 готовился совершить посадку на авиабазе Киртленд. Один из членов экипажа, штурман, находился в бомболюке, где при помощи специального устройства пытался закрепить перед посадкой находившуюся на борту водородную бомбу. Внезапно самолет тряхнуло, и штурман, потеряв равновесие, схватился за первый попавшийся под руку предмет. Им оказалась… ручка механизма, используемого для бомбометания. Бомба мощностью свыше 10 мегатонн рухнула вниз.… Только благодаря чистейшей случайности не произошел ядерный взрыв, и Альбукерк вместе с близлежащими населенными пунктами не постигла участь Хиросимы и Нагасаки {454}.

Итак, морская блокада, подготовка к десантной операции на Кубу, усиление группировки стратегической авиации, находившейся в степени наивысшей боевой готовности, — все говорило за то, что кризис вступает в опасную стадию, чреватую мировой ядерной войной. Это был уже бег к армагеддону — концу света….

Президент Кеннеди не ограничился обращением к американскому народу об установлении «карантина на все виды наступательного оружия, перевозимого на Кубу». В личном письме Хрущеву он напоминал, что, как и в берлинском вопросе, он в свое время прямо заявлял, что если события вокруг Кубы примут определенную направленность, то США сделают все необходимое для защиты своей безопасности и своих сотрудников. Тем не менее быстрое развертывание ракет средней дальности на Кубе и другого наступательного оружия произошло. «Я должен Вам заявить, — писал президент, — что США полны решимости устранить угрозу безопасности нашему полушарию». Кеннеди сообщал, что принимаемые им меры составляют лишь «необходимый минимум», и выразил надежду, что советское правительство воздержится от любых акций, могущих лишь углубить этот опасный кризис {455}.

В Кремле не ожидали такой жесткости. Возведение стены в Берлине и инцидент с попыткой прорыва в Восточный Берлин американских частей в октябре 1961 года, казалось, не давали повода рассчитывать на столь резкую реакцию Вашингтона. Начались импровизации Хрущева о том, что считать «наступательным оружием», которые в нарастающей кризисной ситуации не выглядели достаточно убедительными и сильно подорвали престиж СССР и лично Хрущева в глазах мировой общественности.

К тому же в это время произошел еще один эпизод, который, хотя и случайно, мог оказать существенное влияние на ход событий. 22 октября в Москве был арестован полковник Советской Армии Олег Пеньковский. Официально он работал в Комитете по делам науки и техники, но в то же время был сотрудником Главного разведывательного управления Генерального штаба. Он имел доступ к важнейшим военным и государственным секретам СССР, был в доверительных отношениях с несколькими высокопоставленными военачальниками. К началу кубинского кризиса Пеньковский уже чувствовал, что попал в поле зрения советской контрразведки и кольцо неумолимо сжималось. Он ничего не знал об операции «Анадырь», но от ЦРУ имел на случай чрезвычайных обстоятельств два сигнала: один — в случае угрозы ареста, другой — о подготовке внезапного удара советских ядерных ракет по США. И вот в день ареста, в последнюю минуту он посылает условленный сигнал в ЦРУ, но не о неминуемом аресте, а о подготовленном превентивном ядерном ударе советских межконтинентальных ракет по США.

К счастью, сотрудники ЦРУ, работавшие несколько лет с Пеньковским, в тот день, 22 октября, сочли это предупреждение ошибочным и доложили директору Маккоуну лишь о факте ареста ценного агента, но умолчали о характере его сигнала. И правильно сделали, так как в той крайне напряженной обстановке, когда стратегические силы США были приведены в наивысшую готовность, сигнал о начале войны Советским Союзом мог привести к непредсказуемым последствиям.

24 октября Хрущеву было вручено новое послание Кеннеди. Президент выражал надежду, что советские суда будут соблюдать условия «карантина». Ответ поступил в Вашингтон в тот же день и был весьма угрожающим. Хрущев расценивал американскую акцию «как акт агрессии, толкающий человечество на грань пропасти мировой ракетно-ядерной войны», и сообщал, что советское правительство не может дать указание капитанам своих судов подчиняться приказам американских ВМС, блокирующих остров Кубы. «Мы не будем только наблюдать за пиратскими действиями американских судов в море, — подчеркивал советский лидер, — мы будем вынуждены со своей стороны принять необходимые меры для защиты наших прав. Для этого у нее есть все необходимое» {456}.

Такой обмен посланиями не предвещал ничего хорошего, а тем временем советские суда приближались к линии «карантина», где дежурили американские корабли. Какой будет встреча? Этот вопрос волновал и Вашингтон и Москву. Президент Кеннеди попросил министра обороны передать адмиралу Андерсену, командующему силами «карантина», его приказ: «огонь открывать только с санкции президента». Макнамара связался с адмиралом. Выяснилось, что тот собирается действовать в соответствии с военно-морским уставом: предупредительный выстрел впереди по курсу, а в случае неподчинения вести огонь на поражение. Министр пришел в ужас: ведь так можно было начать третью мировую войну! Он в жесткой форме передал адмиралу приказ президента: огонь только после получения подтверждения Белого дома.

24 октября напряжение нарастало. Два советских судна — «Комилес» и «Гагарин» подходили к позициям американских боевых кораблей. Америка наблюдала эту сцену по телевизору. Мы в Москве на Центральном командном пункте войск ПВО страны также видели на планшете, как происходит сближение. Отсчет шел на единицы километров: пять,… четыре, три. Нервы всех наблюдавших эту картину по обе стороны океана были на пределе.

Но в это время (это было видно на планшете) советские суда остановились, а затем, развернувшись, легли на обратный курс. А произошло вот что. Когда осталось несколько километров до точки встречи, капитаны «Гагарина» и «Комилеса» получили шифрограмму из Москвы. Она предписывала не пересекать линию «карантина», а отойти на безопасное расстояние, лечь в дрейф и ожидать дальнейших распоряжений.

В Белом доме вздохнули с облегчением. «Не будет ни задержания, ни досмотра», — произнес Кеннеди. Повернули назад и следующие 14 советских сухогрузов. Но танкеры продолжали путь. Первым к злополучной линии подошел танкер «Бухарест». Произошел ритуал опознания, но танкер был пропущен, правда, в сопровождении эсминца. За ним таким же порядком прошли и следующие танкеры. Но в последующие дни советские суда не подходили к линии «карантина» во избежание инцидентов {457}.

Казалось, вопрос с «карантином» разрешился без эксцессов, но напряжение не спадало. Теперь с морского пространства оно перенеслось в воздушное. В американской прессе появились сообщения о возможности массированных воздушных ударов по строящимся ракетным площадкам на Кубе. Советское посольство в Вашингтоне докладывало в Москву, что весьма вероятны бомбардировки советских военных объектов на острове. Не исключается и высадка десанта. В очередном письме американского президента Хрущеву, датированном 25 октября, Кеннеди упрекал советского премьера в том, что оружие, прибывшее из СССР на Кубу, которое русские называют оборонительным, на самом деле является «наступательным» — ракетами. Он призывал Москву вернуться к «прежней ситуации», т.е. убрать с Кубы советские ракеты. В американской прессе продолжалось нагнетание тревожной ситуации, все чаще раздавались голоса, призывающие нанести воздушные удары по ракетным позициям на Кубе.

Встревоженный угрожающим развитием событий, Ф. Кастро предлагал Хрущеву выступить с заявлением о том, что СССР применит ядерное оружие, если США не откажутся от бомбардировки Кубы. Нарастание угрожающей обстановки воспринималось в Москве с возрастающей тревогой. Хрущев направил 26 октября письмо Кеннеди. Он отрицал «наступательный» характер направленного на Кубу оружия, утверждал, что это оружие послано Ф. Кастро по его просьбе для обороны острова. «Нападать на США, — писал он, — советское руководство не собирается. Война между СССР и США была бы самоубийством.… Давайте нормализовывать отношения». Он предложил компромисс: советская сторона объявляет, что суда, идущие на Кубу, не будут осуществлять каких-либо военных поставок; американская сторона принимает обязательство в том, что США не будут осуществлять интервенцию на Кубу и не будут поддерживать силы, которые имеют такое намерение {458}. Начались по обычным дипломатическим каналам переговоры, но привлекались и сотрудники спецслужб, а также лица, близкие к высшему руководству США и СССР. Был обмен посланиями между Белым домом и Кремлем. Все это происходило в крайне накаленной обстановке. Некоторые инциденты в то время, казалось, вызовут войну неизбежно. Дело в том, что над Кубой ежедневно совершали разведывательные полеты самолеты американских ВВС. Советские зенитные ракетные части, которые обладали высокими боевыми возможностями по поражению воздушных целей, имели приказ не открывать огня по американцам.

Последние, узнав об этом, решили использовать ситуацию. Еще со времени инцидента с Пауэрсом американских военных очень интересовала советская зенитная ракета С-75. Было известно из данных воздушной разведки, что ракеты этого типа завезены на Кубу. Попытки захватить С-75 путем операции специальных частей успеха не имели. Тогда решили провести воздушную операцию. Один из грузовых вертолетов был оборудован специальным приспособлением, с помощью которого можно было на лету зацепить лежащую на земле ракету и доставить ее по воздуху на базу Гуантанамо. Тренировались во Флориде на металлических трубах. Но советские зенитчики узнали о планах американцев и предусмотрительно связали свои ракеты веревками. Поднять их вертолету оказалось не по силам {459}.

Кульминация кризиса наступила 27 октября. В этот день произошло несколько знаменательных событий как на дипломатическом, так и на военном фронте. К этому времени в Москве накапливалось все больше данных о возможном американском вторжении на Кубу. Ф. Кастро писал о готовности кубинского народа сражаться с интервентами под лозунгом: «Родина или смерть». Он отдал приказ кубинским войскам сбивать американские самолеты, нарушившие воздушное пространство Кубы. Такое развитие событий беспокоило Кремль. В планы Хрущева никак не входило ввязываться в войну с американцами. Поэтому нужно было спешить уладить конфликт политическими мерами. Опасаясь худшего, Хрущев, не дожидаясь ответа Кеннеди на свое письмо от 26 октября, в субботу, 27-го, открытым текстом по радио передал президенту США новое послание. Это, конечно, было небывалым нарушением дипломатических правил в отношениях между главами государств, но важнее всего был выигрыш во времени: надо было упредить американцев, удержать их от вторжения на Кубу.

Хрущев извещал американского президента о готовности СССР убрать «те средства с Кубы, которые Вы считаете наступательными» (т.е. ракеты Р-12), но требовал от США публично объявленного обязательства воздерживаться от нападения на Кубу и «вывести аналогичные американские средства из Турции». Так впервые в открытых СМИ прозвучало предложение убрать американские ракеты из Турции в обмен на вывоз советских ракет с Кубы.

Президент США, и без того с трудом сдерживавший давление «ястребов», требующих бомбардировок советских ракетных объектов и вторжения на остров, крайне не хотел публично связывать карибский кризис с выводом американских ракет из Турции (хотя внутренне он был готов к этому, так как появление подводных атомных ракетоносцев с ракетами «Поларис» уже делали ненужными устаревшие и дорогостоящие ракеты типа «Тор» и «Юпитер»). В связи с этим в ответном тоже публичном послании он умолчал о ракетах в Турции, но предложил разрешить кризис на следующих условиях: СССР убирает с Кубы ракеты и другое «наступательное» оружие, а США отменяют «карантин» и дают заверения в том, что Куба не подвергнется нападению ни со стороны США, ни со стороны других стран Западного полушария {460}.

Но как же быть с советским предложением о ракетах в Турции? В ход вступила тайная дипломатия. Вечером 27 октября брат президента министр юстиции Роберт Кеннеди пригласил к себе советского посла на конфиденциальную беседу. Он сообщил, что президенту с большим трудом удается удерживать военных, настаивающих на проведении операций по бомбардировкам и вторжению на Кубу. Он повторил предложение президента Хрущеву, но также обошел молчанием проблему вывода ракет из Турции. На вопрос Добрынина об этом Р. Кеннеди сказал, что здесь нет непреодолимых препятствий, но президент не может говорить об этом публично, поскольку размещение американских ракет в Европе, в том числе в Турции, было оформлено как решение НАТО. Президент готов негласно договориться о свертывании ракетных баз в Турции через 4—5 месяцев. Р. Кеннеди предупредил посла, что разговор этот конфиденциальный и о нем знают всего несколько человек. Президент, по словам его брата, просил срочно передать это Хрущеву и попросить того как можно быстрее дать ответ, желательно в течение суток {461}.

В день, когда шли эти непростые конфиденциальные переговоры, случились события, которые еще больше обострили обстановку. Как уже говорилось, Ф. Кастро, главнокомандующий кубинскими вооруженными силами, приказал своим войскам ПВО с 27 октября открывать огонь по самолетам США, нарушающим воздушное пространство Кубы, и объявил об этом в официальном правительственном заявлении. Однако средства ПВО Кубы не могли сбивать высотные цели, и потому самолеты У-2, действовавшие на высоте двадцати и более километров, были недосягаемы для кубинских зенитчиков. Экипажи У-2 узнали об этом и продолжали разведывательные полеты над Кубой.