Во всяком случае Галина и покойный ее муж жили постоянно в Малаховке.

Итак, с Наташей более или менее ясно. А теперь сестра ее Татьяна по фамилии Кулькина. Жила в Малаховке постоянно вдвоем с сыном. О муже разные сплетни и слухи: то ли зарезали, то ли в тюрьме сгнил. Достоверно, что этот Кулькин - "красный командир", как и профессор Замков, сильно от своего свояка отличался - пьяница и гроза соседей. Нажрется - и в топоры. А жена, стало быть, которая звалась Татьяной, в прошлом - милая девчушка по прозвищу Мормышка... Работала кассиршей на железнодорожной станции и, по слухам, сильно зашибала.

...О чем беседуют эти трое, где они собрали эти сплетни? Это все Коньков по соседям болтался. Притихший на своем диване Юрий Анатольевич Станишевский давно потерял нить разговора. Разыгрывают его, что ли? Кто такие Сергей, Наталья, Мормышка, "красные командиры"?

Итак, более или менее ясно с этими сестрицами-плотицами, купеческими дочерьми, разобрались. Старшая - подлинная Таша, кому письмо адресовано профессорша, учительница музыки, жила в Москве, должно быть, среди интеллигентных людей, хотя по дочери ее Галине Петровне этого не скажешь. Младшая - Мормышка - всю жизнь провела в Малаховке, превратилась в обычную тетку, несчастную и пьющую водку... И обе умерли, и мужья их, и дети - одна Галина Петровна жива...

- О чем это вы толкуете, господа? - подал голос с дивана забытый собеседниками Юрий Анатольевич, - Какое отношение все то, что вы сейчас обсуждаете, имеет к самому главному? К запрятанному в доме кладу? Ведь ради этого, собственно, мы и...

Трое повернулись к нему, сразу будто онемев.

- Кла-ад? - протянула Лиза, - Ах, клад...

- Ну да, клад, - отозвался Павел, - А его, знаете ли, скорее всего и не существовало. Никакого клада, Юрий Анатольич.

- Так чем же вы тут занимаетесь? - вознегодовал хозяин, - Голову морочите себе и мне.

- Мы убийство расследуем, - примиряюще сказал Коньков, - Чисто профессиональный интерес. Видите ли, каждому преступлению присуща какая-то мотивация, хотя, конечно, случаются и немотивированные преступления. Вот мы и хотим найти мотив данного убийства... Байка о спрятанных ценностях всего лишь повод. Надо же было господину Калкину как-то объяснить свой приезд...

- Заодно и Григорию, его спутнику, нужен был какой-то повод. Но что их сюда на самом деле привело? Неужели надежда вернуть собственность купца Плотицына? Сомнительно.

- Именно, что сомнительно, - подтвердил мысли хозяина Коньков, Настолько вилами по воде писано, что никого и убивать-то не стоило. Сокровища, спрятанные в доме, где хозяева менялись чуть ли не каждый год... Не о чем говорить!

Юрий Анатольевич совсем разобиделся, махнул рукой:

- А ну вас! Все темните, путаете, придумываете. Я, с вашего разрешения, спать пошел...

- Спокойной ночи! - донеслось ему вслед. Совсем уж неуважительно ведут себя гости, а деваться некуда.

Через пару дней, представьте, появился аргумент в пользу существования пресловутого клада. Марья Фоминична чистила утром Варварин угол - окрепшая и подросшая ворона на законных основаниях улетала и возвращалась, когда хотела, в ворохе мусора и объедков что-то блеснуло, оказалось, серебряная чайная ложечка с замысловатым вензелем на черенке. Юрий Анатольевич не без труда разобрал: "К" и "П". Клавдия, стало быть, Плотицына. Марья Фоминична побожилась, что такой ложки сроду у нее не было. Предъявили находку, отмыв и почистив, соседке Галине Петровне - Лиза специально к ней сбегала. Та удивилась, подтвердила, что у ее бабушки, кажется, было в незапамятные времена столовое серебро с вензелями - к свадьбе будто бы заказывали, но сама она отродясь этого серебра не видела. И в награду за чистосердечное признание получила от Лизы эту самую ложечку. Наследница все же...

Стало быть, есть где-то в доме или рядом с ним захоронка, от всех пряталась, а вороне открылась. Будто нарочно, чтобы запутать наших сыщиков. Юрий Анатольевич хотя и торжествовал - прав оказался насчет клада, - все же не мог взять в толк, зачем им понадобилось копаться в прошлом давно умерших людей, разматывать клубок родственных связей, на кофейной гуще гадать, кто на ком был женат в начале прошлого века. И какое отношение все это имеет к печальному происшествию на соседском участке? Но никто не торопился его просветить - просто не до него было...

- Почему вы скрыли, что убитый приходился вам родственником? домогался Коньков. Соседка только голову в плечи втягивала. - Вы что, ему не доверяли?

- Не доверяла, - пролепетала та, - А как ему доверять?

- Знаете что, Галина Петровна? Предлагаю бартер. Вы мне все выкладываете начистоту, а я беру на себя переговоры в местной милиции...

- А вы правда с Петровки тридцать восемь? - робко спросила соседка, И удостоверение можете показать?

Удостоверение ей покажи, еще чего! Где его взять?

- А у мистера Калкина вы документы спрашивали? Он, между прочим, иностранец или за такового себя выдавал. Что же получается? Приходит к вам гражданин иностранной державы, а вы...

- Не доверяла, - повторила упрямая тетка, - С какой стати ему доверять? С неба свалился, фамилия совершенно другая. Тетя Таня была замужем за Кулькиным, и двоюродный мой брат Саша был Кулькин. Его именем даже улица называется. А этот - Калкин, извольте радоваться. Таких и фамилий-то не бывает.

- По-английски пишешь Кулькин, а получается Калкин.

- А мне-то что? Мало ли как по-английски. Он русский паспорт показывал, там "Калкин" написано.

Видимо, в Америке этот Ким Кулькин все же побывал. Там его сначала в Калкина превратили, а здесь по чьему-то недосмотру новый документ выписали на английский лад. А может, он и сам так пожелал, хотел что-то в своем прошлом замаскировать, спрятать. Кто его знает? Темная лошадка... Где, интересно, Григорий его на самом деле повстречал?

"Эка меня заносит, - спохватился Коньков, - Не те, братец, времена." И без того запуганная тетка совсем съежилась.

...Час назад, когда неожиданный гость постучался к ней и с порога признался на голубом глазу, что никакой он не страховой агент, а сотрудник МУРа (страхагент, мол, "для конспирации") и выслеживает особо опасного преступника, она сначала только ахнула - но сразу нашлась:

- Но ведь он умер! Отсюда прямо в морг повезли. Чего его искать?

- Нет уверенности, - сурово сказал Коньков, - То есть, насчет морга это точно, а вот был ли покойник тем, кого ищет весь МУР, надо еще установить. Обстоятельства его смерти вызывают сомнения - возможно, он погиб от руки сообщника...

- Какого еще сообщника? - замахала руками тетка, - Того черного, что с ним ходит, тут не было, на машине уехал. Я как раз на базар уходила, он мимо калитки просвистал.

- А родственничка, выходит, и не заметили...

- Как я могла его заметить, если он от меня прятался? Я со двора, а он через забор. Окно открыл - и в дом. Раму только чуть поддеть, она и нараспашку. Тут вообще все гнилое... И оставьте вы меня в покое, что вы тут все ходите!

Ишь, заголосила, в истерику впала.

С минуту Коньков только наблюдал - надо же, на такой успех он и не рассчитывал. Потом поднялся, достал с буфетной полки стакан, плеснул воды из чайника. Хозяйка притихла, смотрела на него с молчаливым ужасом. Воду он выпил сам - в конце концов, у него тоже есть нервы...

- Как же этот тип с окна свалился? - спросил он наконец самым будничным тоном. - Вернее, как вы его спихнули? Он же посильней, не старый еще мужик.

Со слов несчастной истерички это выглядело так. Собралась она на рынок - это возле станции. Когда уже почти дошла, спохватилась: в аптеку еще надо, а рецепт дома остался. И пустилась со всех ног обратно. Калитка была заперта, как она ее и оставила. Но боковое окно распахнуто настежь. Неужели закрыть забыла? И, не заходя внутрь, прибежавшая хозяйка обогнула угол дома и изо всех сил толкнула раму снаружи - ее просто так не закроешь, разбухла. Сослепу не сразу разглядела, что на подоконнике, как петух на насесте, примостился какой-то человек. И не узнала его впопыхах. Видно, спрыгнуть в сад хотел, а тут его тяжелой рамой по лбу. Он и опрокинулся. Кто его убивать-то собирался, кому он нужен? Просто несчастный случай. Там рядом с окном стол стоит, так он, видно, виском об угол. Голову разбил, кровищи натекло...

- А нечего было лезть в чужое домовладение, - поддержал рассказчицу Коньков, - Пропало что-нибудь? Успел, небось, по ящикам пошарить?

- Да уж успел. Все квитанции и платежки на пол вытряхнул, они в комоде лежали. До альбома добрался - а тут как раз увидел, что калитка открывается, второе-то окно, вот это, как раз на калитку выходит. Раз - и на подоконник. Рассчитал - я на порог, а он в тот же миг в кусты и был таков... Только по-другому вышло. Господи, и зачем я только вернулась!

Коньков оглянулся на окно. Да уж, рама здоровенная, если по лбу врежет, так это без последствий не останется. А на угол стола он еще раньше внимание обратил...

- Что ж ему понадобилось все-таки? Не квитанции же и не старый альбом. Может, деньги искал?

- Да какие тут деньги? Именно что альбом. Он когда приходил, интересовался фотографиями. Я же говорю - в родню набивался: я, дескать, Кулькин, как и вы, но не совсем. Будто бы у тети Тани ребенок был до брака, а Кулькин, ее муж, этого ребенка усыновил и свою фамилию дал...

- И что? - с искренним любопытством спросил Коньков, припоминая, как ветвится нарисованное им самим генеалогическое древо купеческого семейства, - Был мальчик-то или не было?

- Никакого мальчика - и слышать не желаю, так ему и сказала.

- С чего же он взял - насчет мальчика? Может, документ какой у него имелся? Или письмо, к примеру?

В своем желании подсказать ответ Коньков едва себя не выдал, но собеседница, увлекшись, ничего не заметила.

- Открытку старую предъявил, будто написана с фронта, но не в эту войну, а в ту еще, первую мировую. Дуру нашел. Там ни имен, ни фамилий. Муж жене пишет, ребеночка какого-то упоминает. Так этот хмырь прицепился, что он и есть этот ребеночек, а тот, кто открытку писал, - его настоящий отец, а не Кулькин. Я ему - не было у тети Тани других детей, кроме Сашки-героя, а он свое молотит. Есть, мол, доказательства. Открытка - доказательство. И еще письма какие-то будто бы были...

- Вот что я вам скажу-доложу, дорогая Галина Петровна, - запел медовым голосом отставной сыщик, которому на его веку не раз приходилось добывать ценную информацию у самых разнообразных людей, в том числе и у полоумных старух, - Вот что я предлагаю. Вы тут понервничали, понять можно, как не понять, если милиция с вас подписку о невыезде отобрала, кому такое нравится? Хотя вы и уезжать-то никуда, конечно, не собирались, а все-таки неприятно. Ну куда бы вы поехали? За границу - смешно сказать, чего вы там забыли? Была бы там родня, близкие люди...

- Какая родня? - всхлипнула несчастная тетка, промокая глаза несвежим, скомканным платком, - Была родня, да закончилась. А этот тип...

- Господин Калкин в родню набивался, вы сказали...

Гость, сочувствуя горестям хозяйки, взял ее заботы на себя: вскипятил чайник, достал из буфета две чашки, не очень чистые, сахар и пакетики чая "Пиквик", и оба уселись за стол. Она - рассказывать, а он - слушать.

...В каждой почти семье существует собственная легенда: обязательно своя красавица, свой злодей, какое-нибудь необычайное стечение обстоятельств, загадочные совпадения, никаким разумным объяснениям не поддающиеся.

Мать невзрачной особы, что излагает отставному сыщику легенду семьи купцов Плотицыных, и слыла той самой красавицей. В доказательство предъявлена была старинная фотография двух сестер. Не та, которую Коньков обнаружил на чердаке. Здесь Таша - Наташа - постарше, почти взрослая барышня. Уже не с косой, а с высокой прической, светлые кудряшки у висков. И сразу заметно, что кокетка: ишь как глазки сощурила, губки бантиком. Мормышке на всю оставшуюся жизнь уготована доля "сестры вон той красивой девушки". Хотя и ей в миловидности не откажешь. В общем, две славные девчушки, не ведающие, что их ждет.

Рассказчица - дочь Натальи - не в мать удалась. Папаша ее - и его фотография извлечена из альбома - доченьке подгадил, наградил длинным носом, который к низу расширяется, как утиный клюв. Вот он, красный профессор, товарищ Замков.

Но была у Замковых еще одна дочь, лет на двенадцать-тринадцать старше рассказчицы. Та, что появилась на свет в год разрухи, бед и скитаний.

- Неужели ни одной фотографии не сохранилось?

- Знаете, папа, он... Ну так получилось. Анна в интернате жила. В хорошем, для привилегированных детей. Ладно, я расскажу все, как было. Они же все умерли - и папа, и мама, и Анюта. Чего же теперь скрывать?

- Вот именно, незачем, - поддержал отвагу собеседницы Коньков.

Вот и пошла-поехала раскручиваться сказка-легенда плотицынской семьи. Две сестрицы - плотицы. У старшей богатый жених Сергей Мансветов (ага, и фамилия наконец-то всплыла, - взял на заметку Коньков. Кстати - не очень русская. Возможно, армянин, богатых эмигрантов из Армении много было в Европе после турецкой резни в 1915 году). Сергей - единственный сын богатой вдовы, свет в окошке, учился в Германии. С душою прямо геттингентской помните? Мамаша за ним - как пришитая: охранять юнца от искушений, болезней, неподобающих знакомств. А тот возьми да и заведи роман с русской барышней. Вроде бы всем взяла: и хороша, и не бедная, и в консерватории учится в Лейпциге. Однако вдове и принцесса бы не угодила, а тут купчиха. Словом, со свадьбой тянули-тянули и дотянули...

- Ребеночка, что ли, сделали? - подумал в этом месте непочтительный Коньков и продолжал слушать еще внимательней.

...Что-то они все ссорились, характер у жениха пылкий был, южный. Однажды так невесту обидел, что та от обиды в Россию сбежала, под родительское крыло. Сергей ей все писал, обратно звал, а потом сам за ней подался. Все бы обошлось: милые бранятся -только тешатся. Только время оказалось неподходящее: накатила первая мировая война, накрыла беспечных влюбленных с головой, как лавина. Молодой человек отбыл в действующую армию, куда-то под Могилев, пару раз в отпуск успел приехать. Сергей встречался с Наташей в Малаховке, в том самом доме, где живет теперь Марья Фоминична со своим как бы другом Юрием Анатольевичем. Только дом выглядел, конечно, не так...

- Сохранились, может быть, фотографии?

- Нет, к сожалению. В детстве, кажется, я видела какие-то снимки. Дом с колоннами, просторное крыльцо, на ступеньках люди... Только папа, знаете... Ему все это было не по душе, он был настоящий коммунист, барства не терпел.

С папашей этой словоохотливой дамы все более или менее ясно. Прошлое жены ему поперек души, ничего удивительного. Борец за народное счастье, а тут купцы, мещане, дом свой, видите ли... Хотя многие из этих борцов позже очень даже полюбили собственную недвижимость.

Но это сейчас не важно.

- Обвенчались они?

- Да, но тайком. Мать Сергея из Германии перебралась в Швейцарию, там след ее потерялся. Сын женился без ее благословения и от этого страдал и мучился. А родители невесты и вовсе этого брака не желали, гордость давила, мы, мол, что, хуже дворян захудалых?

Бедные Ромео с Джульеттой - со всех сторон их обложили. Да еще война...

- А революция-то! - напомнила рассказчица, - А гражданская? А разруха?

Но самое страшное еще впереди.

В семнадцатом году Наталья Плотицына, по паспорту она так и оставалась Плотицыной - отправилась за границу искать своего Сереженьку . Иголку в стоге сена. Он к этому времени пропал невесть где, как и многие другие молодые люди. Сам купец от тифа скончался, мать - клушка растерянная, удержать дочку не сумела, хуже того - послала вместе с ней младшую Татьяну, поскольку Наталья ребенка ждала.

- Ну и логика! - удивился Коньков. - Чем они могли друг другу помочь, две юные женщины, да одна еще беременная?

- Так и вышло - ничем не помогли. Ехали в объезд, через Украину, на поезд напали... Кого-то из пассажиров сразу прикончили, а их повели на станцию. Тетю Таню пьяные мужики потащили в комнату, а маму спас мой отец он в том отряде был старшим. Пожалел, увел в кассу, закрыл от всех. Даже местного врача к ней привел, - ей плохо стало. И от себя больше не отпускал...

- Так она же замужняя была, матушка ваша...

- Скорей уж вдова. Ни о Сергее, ни о матери его больше никто из нас никогда не слышал. Старшая сестра Анюта - его дочь, хоть и носила фамилию Замкова.

- Ваш отец ее удочерил?

- Зачем? Он с мамой расписался, вот и все.

Да, время такое было. Смута. Была ли купеческая дочь Наталья двоемужней женой или не была? Погиб ли Сергей или уцелел? Может, встретился со своей матерью где-нибудь в Швейцарии или в Америке и та уговорила сына отказаться от жены ради собственного спасения - допустим, он вернулся с войны инвалидом, могло ведь и такое случиться. Или искал свою ненаглядную, да найти не сумел. Ведь она объявилась в Малаховке в тридцатые годы, а до этого скиталась со своим красным командиром Бог весть где...

- Папа на Дальнем Востоке служил, потом в Сибири. Я там и родилась, в Тобольске. Меня в Малаховку грудную привезли.

Давненько это было, подумал Коньков, а узелок, из которого ниточка тянется, еще раньше завязался.

- Почему именно сюда ваши родители приехали?

- Мама тут жила еще до революции. А главное - тетя Таня позвала. К тому времени у отца большие неприятности начались...

У кого на этой территории не было больших неприятностей в тридцатые годы? Коньков терпеливо выслушивал про злоключения "красного командира", закончившего к тому времени какой-то вуз: партии потребовалась своя интеллигенция...

Прямо учебник истории какой-то. По правде сказать, его, Дмитрия Макарыча, все эти воспоминания мало трогают. Старинный его приятель Всеволод Павлович Пальников, отец Павла, эдакие семейные саги обожает, любимое его чтение, и чем длиннее, тем лучше. Сам из бывших "напуганных", к себе прикладывает разные домашние трагедии и драмы. А он, Коньков, человек, можно сказать, без корней - то есть, значится и в его семейных хрониках котлован, гулаг, барак, голодуха, разруха, только немногочисленная уцелевшая родня предпочитает страсти-мордасти не вспоминать. Особенно молодые, живут сегодня, а не завтра и уж точно не вчера. Вот сыновья его близнецы Дмитричи - Швецию освоили, родину своего отчима, вполне вписались...

Хозяйка что-то еще молола насчет тетки Татьяны, которая сильно пила вместе со своим мужем Кулькиным (ай да Мормышка!) и совершенно не воспитывала сына Сашку, хозяйкина, стало быть, двоюродного брата. Какое там воспитание, драки и скандалы...

- Скажите, - прервал ее заскучавший гость, - А мог этот покойник оказаться сыном героя Отечественной войны Александра Кулькина, вашего двоюродного брата?

- Вполне, - ответ прозвучал неожиданно твердо, - И похож даже. Я ему это и объясняла. Что его отец, если уж он в нашу семью напрашивается, Саша Кулькин, которого на войне убили, и дед тоже Кулькин, тот, которого убили еще до войны, но уж никак не тети Танин первый муж, поскольку у нее один был муж, первый и последний, другого не было. А он мне открытку тычет - а там про какое-то дитя неведомое.

- Но зато у вашей матушки был ребенок в первом браке...

- Сестра Анна родилась во втором браке. То есть родители тогда жили вместе.

- Но биологический-то отец...

Тетка смотрела на него остолбенело, видимо, забыв, что сама ему все и поведала.

Ладно, оставим это. Покопаешься получше - наверняка обнаружится какое-нибудь наследство. И скорее всего - не клад этот купчихин, ложки-вилки с вензелями, такого добра сейчас в любой комиссионке навалом. "Новые русские" ради престижа приобретают - появился спрос, а за ним тут же и предложение, поди разберись, что за вензель...

Не стал бы убиенный иностранец ради набора столового серебра океан пересекать. Но какой-то интерес у него присутствовал и какое-то отношение к купцу Плотицыну он имел. Только ему-то, Дмитрию Макарычу Конькову какое до всего этого дело? А никакого! Убийства, в сущности, не было: несчастный случай, толкнула хозяйка, не поглядев, тяжелую раму, так могло ее и ветром захлопнуть, эффект тот же...

Иностранец, а кто докажет? Валюта в бумажнике - у кого сейчас пары долларов не найдется? Без документов, одет в затрапезное, говорит с акцентом - да мало ли русских еще и хуже балакают... Словом, нечего тут больше искать.

- А клад господин Калкин упоминал?

- Это который бабка моя тут зарыла? Чушь, в войну картошку в саду сажали, сто раз перекопали, Лиза ложечку мне подарила - случайно уцелела, вот и весь клад...

- Так вы думаете, Галина Петровна, он не в себе был, гость ваш?

Вовсе она так не думает. Темный был человек, себе на уме - что- то таил, неспроста ходил, не терпелось ему доказать, будто он из Плотицыных. Да хоть бы и так - плотицынское имущество не стоит ни гроша, сами видите. Бабушка Клавдия Тихоновна с собой увезла самую малость и умерла в нищете.

- Тогда последний вопрос, Галина Петровна: когда получили последнее письмо от сестры Анны?