- В семь часов позвоните мне! - небрежным и независимым тоном сказал Зайченко.

- В ответ он услыхал ругательство, и контакт оборвался. Чанышев, видимо, резко швырнул трубку.

Комендант скинул халат, надел шинель, перебросил через плечо портупею с шашкой, сунул в правый карман браунинг и кивнул старику.

- Пошли! - сказал он ему.

Старик, аккуратно надев свои огромные восточные галоши, вышел за комендантом в переднюю.

Он шел, осторожно приподнимая ноги, чтобы не топать.

В передней на дырявом диване, обитом канцелярской клеенкой, спал Парамонов, закутавшись с головой в кошму**. Коптела керосинка. Клочья копоти плавали в воздухе. Зайченко чертыхнулся и потушил керосинку. Парамонов беззаботно храпел. Комендант, выйдя из своей квартиры, повел Мулла-Бабу к воротам.

8

Старая крепость была обнесена стеной из кирпичей; в некоторых местах стена обвалилась, и дыры были заткнуты просто глыбами глины. Собственно, эта стена немногим отличалась от обыкновенного дувала**, которым окружен каждый дом в кишлаке. Она была лишь толще да выше. На дворе крепости стояли постройки, каменные дома - комендантский, казарма и церковь.

Федотка дежурил около ворот. Ни разу в своей жизни он не держал винтовки и встал на дежурство, соблазненный Парамоновым. Вестовой обещал дать ему кусок сала, если он простоит за него до трех часов утра.

Около двенадцати ночи Федотка запер крепостные ворота. Ключ от калитки он не оставил в замочной скважине - он взял его с собой в караульную будку, положил на скамейку и для верности даже сам сел на него, а между ног поставил винтовку со штыком. Он был весел, доволен своей жизнью и наслаждался ею. В животе что-то урчало, переливалось, и Федотка радовался сытости.

Потом он вспомнил о батьке, пропавшем на войне: "Батька тоже был прожора..." Вспомнил Федотка зеленые горы, покрытые пахучими елками. "Да, там все было лучше, - подумал он, - небо, и звезды, и снег! Там грязь не падала с неба... Нет, там было плохо! Там убили мамку, увели скот, зарезали бабку и двух сестренок. Зато теперь, когда я подучусь стрелять, я пойду против этих казаков... и убью их".

Он размечтался о подвигах, и его стало клонить ко сну. Чтобы не спать, он решил заняться винтовкой, дернул затвор. Из ствола выскочил один патрон. Желая поправить дело, Федотка двинул затвор обратно и снова дернул к себе. Выбив из магазина все пять патронов, он стал их собирать. Что такое обойма, как она вынимается из казенной части винтовки, как вложить в нее обратно патрон, он не знал. Повозившись, подергав затвор, он сунул патроны в карман, винтовку поставил к будке и начал ходить вдоль стены.

Хрустели тонкие стеклянные лужицы. Федот давил их пяткой. У него замерзли ноги, потому что он был без носков, в старых расшлепанных туфлях. Чтобы согреться, Федотка стал подскакивать, как заяц.

Потом ему сделалось страшно. Все кругом тонуло в темноте. Он остановился около ворот, боясь двинуться куда-нибудь в сторону. В небе ни одной звезды, на земле ни одного огня! Не за что уцепиться глазом!

Вдруг он услыхал шум возле ворот.

- Кто там? - тихо спросил Федотка.

- Открывай!

- Пошто? Не отчиню.

- Со станции. Коменданту телеграмма.

Федотка не понял, о чем речь.

- Открывай, говорю! Свои! С Ташкента!

Перепугавшись, Федотка отпер и тут же упал, не успев даже крикнуть: его ударили кинжалом в грудь.

Люди с карабинами ворвались в крепость.

9

Когда комендант вышел из своего дома, чтобы проводить Мулла-Бабу, белогвардейцы услыхали звук захлопнувшейся от ветра двери. Кто-то из них выстрелил, Зайченко побежал на этот выстрел, но неожиданно за своей спиной услыхал новые залпы. Он упал на землю. Минут пятнадцать стреляли почти по земле, над его головой. Он понял, что стреляют из казармы. Это был Сашка, ему не спалось, он первый заметил в крепости переполох.

Затем мимо коменданта пробежали солдаты. Комендант побежал вместе с ними. Он увидал Сашку уже у крепостной стены. Не зная точно, куда отступил и где находится противник, Сашка, сбегав за пулеметом, открыл огонь вслепую.

Федотку товарищи снесли в казарму. А через полчаса, то есть около четырех часов утра, красногвардейцы поймали во дворе Мулла-Бабу. Сам Сашка привел его к коменданту. Зайченко испугался. В дверях толпились бойцы. Они жадно рассматривали старика.

Старик стоял около ломберного столика, упираясь о край его своими маленькими руками, чтобы они не дрожали. Тут же рядом, на другом конце, еще не был убран поднос с остатками угощения.

Комендант сказал солдатам:

- Это представитель Кокандской автономии. Он ночью перед нападением был у меня в качестве парламентера и сговаривался со мной о сдаче крепости. Я отложил разрешение этого вопроса до семи утра, до переговоров с Советом. Я обязался отпустить парламентера, но так как противная сторона нарушила свое обязательство, мы расстреляем его. Парамонов, выведи его из крепости!

- Так точно! Понимаю! - ожесточенно, с веселой злостью отчеканил Парамонов и приложил руку к козырьку.

- Всем оставаться в крепости! На своем посту! Не выходить за стены! Возможно новое нападение! Вы, Лихолетов, подождите здесь! Я составлю документ.

Комендант вырвал из французской книги чистый клок страницы и сел к столику.

Парамонов прикладом ткнул старика в спину и повернул его к выходу, к дверям. Старик прикрыл глаза ладонью. Когда они вышли, вслед за ними вывалились и солдаты.

Комендант писал:

Военному Министру Кокандской автономии,

полковнику Махдию Чанышеву

Сегодня в ночь (в четвертом часу утра) группа неизвестных

лиц подошла к воротам крепости и постучалась. Часовой открыл

дверь, не подозревая о возможности нападения. Часовой тут же

был убит. Защитники крепости открыли огонь. После некоторого

сопротивления группа отступила. В тот же день утром в крепости

был задержан член правительства Кокандской автономии. Ввиду,

невыполнения вами принятого на себя обязательства о перемирии

до семи часов утра, по требованию гарнизона ваш парламентер

расстрелян.

Комендант крепости Кокандского Совета

З а й ч е н к о

- А теперь, товарищ Лихолетов, - сказал Зайченко, бросив перо, передайте телефонограмму!

Сашка подошел к телефону и принялся накручивать.

- Алло! - кричал он. - Алло, алло! - и поминутно продувал трубку. Станцию... Фью! Станция! Фью..." Крепость говорит... Фью... Дай министров! Ну да... Не понимаешь? - дразнил он телефонную барышню. - Ну ясно, буржуев! Спасибо, золотко! Крепость говорит. Да, крепость. Дежурный? Карандаш бери! Принимай телефонограмму!

И Сашка, слово в слово, передал все, что было написано Зайченко, и о том также, что часовой был убит нападающими.

Был ли этим часовым Федотка? Какое право имел солдат, стоявший на карауле у крепостных ворот, отдать свою винтовку случайно приблудившемуся к крепости пареньку? Кто об этом думал в гарнизоне? Все расхлябалось, вся дисциплина. Зайченко, как коменданту, было важно установить только одно: факт нападения на крепость. А Федотка еще был жив, еще дышал и даже через час, когда кто-то из старых солдат догадался наконец перенести его в лазарет, пришел в себя. Маленькое, хрупкое, жалкое, как обвисший стебель, тело Федотки казалось всем безжизненным, и крепостной фельдшер официально заявил: "Я считаю, что все кончено. Минуты этого хлопца сочтены..."

Но, как мы узнаем впоследствии, Федотка все-таки выжил.

10

Телеграфист Муратов на станции Коканд, услышав ночью выстрелы, успел передать в Ташкент депешу о том, что обстановка в городе ухудшилась, повсюду идет стрельба и что с минуты на минуту можно ожидать восстания автономистов. После этого аппарат неожиданно замолк.

Этой же ночью, приблизительно в тот же час, когда было произведено нападение на Кокандскую крепость, рядовой крепостной роты Степных находился около дома, где жил Аввакумов. Он пришел сюда поздно, без ведома Аввакумова, и решил не беспокоить его, а подождать. Солдат сидел в маленьком дворике на крыльце. Из Старого города доносилась пальба. Потом, услыхав стрельбу из крепости и вслед за этим хлопанье пулемета, Степных встревожился и вышел на улицу. Мимо него проскакал конный на неподкованной лошади.

Степных решил разбудить Аввакумова. Ночь показалась ему темной и тревожной. Шелест, шорох, треск упавшей ветки с тополя - все беспокоило его. В окнах дома было темно. Степных решил, что лучше всего сейчас уйти отсюда. Он подошел к двери, чтобы постучать Аввакумову и посоветоваться с ним. Вдруг сзади обхватили его, вышибли из рук винтовку. Он крикнул. Тогда его повалили.

Денис Макарович подошел к окну и чиркнул спичкой. По окну выстрелили, посыпались стекла, спичка потухла. Несколько человек подбежали к двери и принялись разбивать ее винтовками.

- Вот видишь! Хорошо, что я не ушла! - сказала мать Аввакумову.

Агния Ивановна могла хныкать днем, но сейчас, когда пришла настоящая опасность, последний, смертный час (так ей казалось), она даже не почувствовала испуга. Высокая и сильная старуха оттолкнула Дениса Макаровича к стенке, точно собираясь своим телом отстоять его. Аввакумов удивленно посмотрел на мать, спокойно вынул маузер и запас патронов и, прижавшись виском к деревянной раме окна, открыл через окно стрельбу. Второй револьвер, ни слова не говоря, он протянул матери.

- Дергай за это! - сказал он, показывая матери на курок.

Мать взяла револьвер, как самую обыкновенную вещь, как утюг или кастрюлю, и села в угол. Теперь исход борьбы ее уже не интересовал. Она знала одно: что бы ни случилось, до конца, до последней своей минуты она будет биться за сына, если офицеры ворвутся в комнату.

Непрерывно звенели стекла, пули нападающих щелкали в стены комнаты, с потолка сыпалась штукатурка. Аввакумов отстреливался. Осада длилась до утра. В седьмом часу, когда совсем рассвело, нападавшие - неизвестные молодые люди - скрылись. Это были прапорщики Чанышева в белых чалмах и в полосатых теплых халатах, украшенных золотыми погонами.

Тогда Денис Макарович вместе с матерью покинул квартиру.

Степных лежал во дворике около крылечка.

- Илья! Как ты очутился здесь? - окликнул его Аввакумов.

Илья не отвечал. Аввакумов нагнулся к нему. Губы, нос, череп - все было разбито.

- Жив ты, друг? Или нет? Илья! - Он опустился на корточки и приложил ухо к груди солдата.

Солдат был мертв.

- Ильюша! - закричал Аввакумов.

Мать дернула его за плечо.

- Уходить надо, Денис! - строго и в то же время испуганно сказала она сыну. - Боюсь я.

В переулок завернула богатая коляска с лакированными крыльями. Аввакумов подскочил к экипажу и, угрожая револьвером, остановил его. В экипаже ехали два человека. Один - закутанный в толстую шубу, другой бородатый, в кавказской бурке и кубанке, - оба они спрыгнули с пролетки. Юноша узбек остался сидеть на козлах. Аввакумов, втолкнув мать в коляску, сам остался на подножке.

- Пошел! - сказал он кучеру.

Гнедая сильная лошадь понесла экипаж. Два человека, опомнившись, побежали вслед за экипажем, выкрикивая ругательства по-русски и по-узбекски. Аввакумов махнул на них маузером. Тот, что повыше и посолиднее, упал в лужу. Это был Мустафа Мамедов, глава Кокандской автономии. Денис Макарович узнал его. Военный принялся поднимать Мустафу.

- А кто второй? - спросил Аввакумов у кучера.

- Полковник Чанышев, - пропищал перепуганный, лиловый от страха Юсуп.

Широкая, длинная улица вымерла. Аккуратные домики, каменные, в один или два этажа, на высоких фундаментах, с большими широкими окнами, с железными крышами, сверкающие, побеленные будто вчера, были окружены мертвыми садами. Здесь жили русские из царских чиновников, агенты крупных торговых фирм и специалисты, работавшие на местных заводах, принадлежавших бухарскому еврею Вадьяеву. Во всех домах окна были наглухо закрыты выкрашенными в белый цвет ставнями.

Коляска пронеслась мимо садов. Аввакумов приказал кучеру повернуть на Розенбаховский проспект.

Везде было тихо. Жители спрятались за ставнями. Лишь кое-где выходили из ворот на улицу дворники-узбеки, поглядывали на восток и наклонялись над мутными арыками, пробегавшими по обе стороны проспекта. Побрызгав воду на лицо, дворники утирались либо полой халата, либо рукавом. Из Старого города выполз ишак, сверх меры нагруженный корягами саксаула. Сбоку шел вразвалку дехканин**. Животное упрямилось, узбек непрестанно пихал его в бок короткой толстой палкой. День начинался как обычно. Казалось, что ночь, наполненная тревогой, просто приснилась...

На углу Розенбаховского и Скобелевского стояли две женщины - одна в серой, другая в синей парандже. Их лица были закрыты черной сеткой из конского волоса. Увидав мамедовский экипаж, они перепрыгнули через арык навстречу лошади. "Пикет!" - подумал Аввакумов и ткнул кучера в бок:

- Сворачивай к вокзалу! Живо!

Кучер быстро срезал угол, коляска качнулась влево, но сейчас же, при следующем рывке, выпрямилась. Она проскочила под носом у женщин, чуть было не подмяв их под колеса. Одна из женщин отпрянула, задрав паранджу и рубашку. Кучер и Аввакумов заметили на ней офицерские военные шаровары защитного цвета, заправленные в ичиги.

Промчавшись до середины Скобелевского проспекта, юноша оглянулся. Женщины все еще стояли и смотрели им вслед. Он поправил на голове тюбетейку, сильно стегнул лошадь вожжами и, свесившись с козел к Аввакумову, мигнул ему:

- Видал, хозяин?

- Что видал?

- Баба? Солдат-баба? - засмеялся мальчик, щелкая языком. - Сарбаз!**

11

Площадь перед вокзалом была совершенно пустынной. Аввакумов, оставив экипаж на площади, взбежал на широкий каменный подъезд. Двери распахнулись. Показались железнодорожники и во главе их телеграфист Муратов, еще молодой человек, невысокого роста, коренастый, с ласковым и хитрым взглядом. Увидав Аввакумова, он радостно подбросил вверх свою форменную черную фуражку с желтым кантом. Винтовка, висевшая у него на плече стволом вниз, хлопала его по бедру, боковые карманы тужурки, до отказа нагруженные патронами, тяжело отвисли, будто два вьюка. Он был в высоких сапогах и в красных чикчирах**, неизвестно каким путем доставшихся ему. Чувствовалось, что, несмотря на тревогу, он любуется немножко сам собой и даже в минуту опасности не забывает о щегольстве.

Муратов бросился навстречу Аввакумову.

- Скорей в контору, Денис! Дело корявое! Там все наши. А ты с кем? спросил он. - Неужели с Агнией Ивановной? Да, так и есть! Ребята! закричал он железнодорожникам. - Макарыч с мамашей к нам приехал.

Старуха гордо сидела в коляске. Услыхав, что говорят про нее, она улыбнулась и поправила шерстяной платок.

- Мамаша, вот это здорово! Молодец мамаша, что не испугались! говорил Муратов, все еще суетясь и волнуясь. - Ну, милости просим! Приехали!

Агния Ивановна по-хозяйски оглядела площадь, увидала знакомых, раскланялась. Казалось, что она кого-то ищет.

- А где же ваши бабы? - спросила она Муратова.

- Дома.

- Дома? - Она удивилась. - В такое время?

Старуха сказала это недовольно, рассердившись даже, и вылезла из коляски.