Подземки, вокзалы, аэропорты, корабли... путешествие, все это время сжимаю свои гостиничные ключи, единственную свою связь. Единственный мой дом. Постоянно успокиваю себя, ощупывая этот ключ в кармане. Не то чтобы это слишком много значило, поскольку никакого уединения в этом месте нет.

Снова на Франклин, 77. Лестница. Ведет наверх к моей старой квартире, она другая, и в ней живет кто-то другой. Там был котенок.

Разговариваю в Италии с Полем Гетти III(23) и моим отцом. Мы -- в машине на стоянке возле какого-то места, похожего на Центральный парк. Я говорю изощренно, знающе о наркотиках и тому подобном и опасаюсь, не расстроится ли отец, но ему уже пора узнать про птичек и пчелок, наверное.

Мы заходим в тупик, заканчивающийся большим круглым двором, который одновременно -- еще и кафе, а с левой стороны -- проход, который одновременно кафе и выход на улицы. Официантка немедленно спрашивает:

-- Что будете?

Мы не обращаем на нее внимания и проходим кафе насквозь. Однако надувательствам еще не конец. Обычная смесь комнат и площадей -- признак Страны Мертвых. Улицы приводят в кухни и спальни, поэтому ни одно место нельзя считать полностью уединенным или полностью общественным.

Как на карикатуре в "Нью-Йоркере", люди скопом проходят через парикмахерскую. Парикмахер у телефона: "Это аварийная бригада? У нас тут утечка..."

Нас двоих приговорили к повешению в какой-то зарубежной стране. (Очевидная отсылка к двум австралийцам, повешенным в Малайзии. Когда мелкая контрабанда наркотиков приравнивается к убийству, теряется все чувство пропорций.) Мы вооружились и подходим к стене с воротами и замком. Теперь я вижу шестифутового рычащего кролика, а за стеной их еще больше...

Сон, который я сейчас собираюсь рассказать, иллюстрирует неадекватность слов, когда просто не существует соответствующих значений. Для начала, это не сон в обычном смысле, поскольку совершенно чужд любому опыту бодрствования. Видение? Нет, и не оно. Посещение -- вот самое близкое, чем я могу его назвать. Я там был. Если бы я мог точно рисовать или писать маслом, или, что еще лучше, если бы у меня была камера...

Иду по проходу. Все это место, кажется, закрыто со всех сторон -- то есть, подразумевается: я ни разу не увидел неба или чего-то за его пределами. Я поднимаю взгляд и вижу симпатичного мальчика лет девятнадцати на балконе с юношей постарше, лет двадцати трех или около того. Балкон -футах в тридцати над проходом, а само здание -- из красного кирпича. Я каким-то образом поднимаюсь на балкон. За ним -- маленькая комната, и в ней несколько других человек.

На мальчике белая рубашка с желтым галстуком. Вот юноша постарше берет арбалет, только лук на нем не торчит в стороны, а установлен на стержне вертикально. Он помещает лук между ног мальчика -- в лук заправлена стрела (охотничья, с обоюдоострым наконечником трех дюймов в длину и двух дюймов в основании), направленная мальчику в промежность, -- и нажимает на спуск. Стрела почему-то в мальчика не попадает. Я соображаю, что это, должно быть, какое-то испытание, и я -- следующий. Стою, не уклоняясь. Лучник говорит, что испытание я прошел и теперь стал одним из них. Мы жмем друг другу руки.

А там есть один, кто испытания не выдержал. Он больше кукла, нежели человек, и, похоже, у него снимается голова. Дальше мы становимся в ряд, один за другим, и нам показывают, как настроить наши мускулы так, чтобы мы стали единым телом. Дальше -- урок, которого я не понимаю, что-то про сбалансированность телодвижений. Мне хочется узнать, что же дальше, но я вернусь позже. Отмечаю для себя это место.

Смотрю вдоль прохода, немного похожего на аэропорт, и иду дальше. В конце и направо выхожу на площадь футов в шестьдесят по каждой стороне. С трех сторон -- белые каменные дома без окон и дверей. Лишь несколько щелей или круглых отверстий.

Эта площадь как-то связана с христианской религией. Я никого не вижу, но чувствую, что за мной наблюдают глаза. По стенам площади -- нечто напоминающее какие-то стеклянные орнаменты, но я не уверен, что они сделаны из стекла, да и ясного представления о том, на что они похожи, у меня нет.

Я выхожу с площади влево, и там есть некое место, вроде гостиной или приемной с растениями в горшках, и на кушетке сидят два человека, один из которых смутно похож на Жака Стерна, и я спрашиваю его, не Стерн ли его фамилия. Вокруг собираются остальные: у одного странное круглое и белое лицо, и улыбка, которая кажется нарисованной. Он держится со мной официально и желает мне представиться, но имени я не расслышал. Мне кажется, я должен вернуться в то место, где произошла моя связь и меня приняли.

Но я смотрю уже вдоль боковой улочки, и в отдалении там -- очень высокое здание... наверное, от семисот до тысячи футов в высоту, его окружают другие здания из какого-то красного камня. Оно выглядит очень чужим и величественным, и мне хочется взглянуть на эти высотные дома изнутри. Крыша -- в форме арки... как огромный сборный дом из гофрированного железа.

Я подхожу к желтой дубовой двери, толкаю ее... по обширному вестибюлю в большую залу. Но это все -- не внутри большого здания. Совсем не так высоко. Но все равно помещение довольно велико. Там ходят, занимаясь непонятными вещами, какие-то люди. На меня яростно бросается маленькая собачка и кусает за руку. Больно. Мне удается переместить челюсти собачки на другую маленькую собачку, жесткошерстную и черную.

Я сижу у круглой клетки... как в птичьем вольере зоопарка. В клетке -несколько человек, одетых в какие-то церемониальные костюмы. Они, как я понимаю, -- президиум. Рядом со мной на высоком табурете сидит крошечный мальчик, не больше фута ростом, но упитанный и с большой головой. Его лицо совершенно гладко, точно керамическое. Очень симпатичное и совершенное лицо. Он не шевелится и ничего не говорит. Я ухожу к двери, по-прежнему пытаясь отыскать внутренние помещения большого здания. Оборачиваясь, вижу мальчика четырех футов ростом с нечеловечески красивым лицом и в куртке из оленьей кожи... как фигура у меня на картине "Волшебный розовый сад".

Я увидел его лишь краем глаза, глянув через плечо. Заметил ли он? Не думаю. На самом деле, никто в этом месте не признал моего присутствия. Если не считать собачки. Миниатюрный мальчик или человек, сидевший рядом, могли быть и керамическими статуями. Никаких движений, они даже не мигали.

Я открываю дверь, ведущую в квадратную комнату-ящик приблизительно пятидесяти футов по каждой стороне на сорок футов. Стены и пол белые, но не как на Христианской площади, здесь они больше похожи на белое полированное дерево, и комната определенно сверху закрыта, в отличие от каменной площади, открытой сверху... хотя неба я так и не увидел. Эта деревянная комната напоминает сюрреалистические картины: скворечники и бегущие вдалеке фигуры. Раздается гудение, и комната резко становится угрожающей. Будто из стен на пружинах может что-то выпрыгнуть или помещение вдруг сожмется до размеров скворечника.

Я просыпаюсь, но это больше похоже на возвращение. В этом переживании у меня не было совершенно никакого ощущения сна. Он абсолютно реален. Я -там. Кроме этого, он определенно чужд мне, причем -- неприятным образом. У меня нет чувства, что я контролирую ситуацию, особенно -- на этих двух белых площадях. Обе сообщают мне о потенциальной опасности -непрогнозируемой опасности. Заметьте, что между улицами и личным домом нет никакой черты, -- все двери, кажется, открыты. Такая черта -- условность Планеты Земля и в этих местах неприменима.

Частные комнаты? Улицы? Что означают эти разграничения?

Больше не играю, но они поняли иногда животное больное в Папочке шумы тончают умирает и Пушистик с волной звук хороший мой разум прислушивался к тебе опускавшемуся утонуть. Я вызову полицию. Даже тело мальчика внесли. Он убьет океан, спасибо. Должно быть, нужны эти деньги. Подумай о ярмарке. Я в самом деле ахнул. Ожидать-то ты будешь. Смачивание мягким медленным дождичком просто не подходит жизни, и она выла, таким тонким на вид воем. Левая рука и запястье сразу же у меня в глазах. Таковы были его слова. Мы еще увидимся. Не ошибись в хватке в моем направлении.

Голубой раньше был моим любимым цветом. С тех пор, как я начал писать, он проявил себя самой трудной для работы краской. Голубой -- неволшебен. Он просто голубой: никаких нюансов, никаких протяженностей. Фигуры и лица редко появляются в голубой живописи. Просто голубым по бумаге -- вот и все. Очень редко мне с голубым везет. Ассоциация голубого с деньгами. Запасы голубых фишек. Прохладные далекие залы заседаний. Да еще и с мусором. Холодное голубое минеральное спокойствие. Быть может, голубой -- это количественный цвет.

Голубая картина, которую я только что закончил. Я ищу какого-то значения, какой-то жизни. А их нет. Голубая краска даже забивает трубу в раковине.

Я слышу голоса за дверью спальни -- она закрыта. Как убыстренные голоса на магнитофонной пленке. Открываю дверь cо своим "тупорылым" в руке. Там четверо или пятеро ребятишек с раскрашенными физиономиями и в костюмах Дня Всех Святых "кошелек или жизнь". Я уже слышу, как они болбочут в других комнатах. Свет в большой комнате не включается. Просыпаюсь. Здесь Билл, Джеймс и Брайон. Пересказываю сон.

-- Я услышал голоса за дверью. Наверное, просто иллюзия, но когда приоткрываю дверь, там стоят эти дети. -- Сейчас же один из детишек спускается по ступенькам в цокольный этаж, я показываю на него и говорю Джеймсу: -- Вон, взгляни. Довольно реальный, нет?

Захожу в ванную. На стульчаке сидит мальчик -- унитаз теперь в другом углу ванной, где вешалка для полотенец. Кажется, он не испражняется. Он говорит:

-- Я не хочу возвращаться к Смиту.

Этим детям лет по десять.

С Карлом Вайсснером(24) в Германии. Я спрашиваю:

-- Где мы находимся? В Германии? В Бельгии?

Там серый пляж... туманно-серая вода. Пляж -- примерно в пятнадцати футах ниже уровня улицы. Гнилые сваи. Я спускаюсь на пляж, он весь покрыт грубым серым щебнем.

Мы с Брайоном в Германии. Неким образом соединены боками. Щека к щеке. Реинкарнация Гитлера?

Моя комната нараспашку, все комнаты обыскивают какие-то агенты.

Я говорю:

-- Was machen Sie hier?(25)

Впервые заговорил по-немецки во сне?

Принимаю душ в небольшом немецком городке. Говорим о Тони Голландце. Люди смеются всему, что бы я ни сказал.

-- У Тони Голландца мартышка каждые два месяца, и он никогда предыдущую согнать не может, пока снова не начнет.

Пишу киносценарий о Голландце Шульце(26).

Я в Англии, разговариваю с рыжеволосым мальчиком, у которого смертельно-белое лицо, и с его спутником, которого не могу хорошо разглядеть. Они собираются во Францию. Я же -- в Лондоне, и меня подмывает поехать с ними. В конечном итоге, в моем гостиничном номере нет ничего, кроме синего чемодана. Тем не менее, я отворачиваюсь, а странное белое лицо мальчика ясно отпечатывается у меня в уме.

Ломка в Танжере. Я собираюсь показать Джеймсу "самую кошмарную улицу в Танжере". Имея в виду улицу гетто. Мы идем по улице к тому, что похоже на тупик. Однако в конце налево открывается узкий проход, приводящий нас в коридор. Не та улица, которую я ищу.

Я сворачиваю в комнату в одном конце коридора и вижу, что вошел в чей-то дом. Там молодой человек с рыжеватыми волосами, в коричневом пиджаке и брюках. Его лицо, если это можно так назвать, -- бледное, белого цвета с красными пятнами. Кажется, ни рта, ни носа, ни глаз нет. Лишь место, где могло быть лицо... очертания. Я извиняюсь. Он ничего не отвечает.

Поворачиваю обратно в коридор, вдоль дальней стены которого выстроились игральные автоматы китайского бильярда. Ни один из них не работает, да, на самом деле, ни одного и не видно. Там, кажется, света хватает лишь на то, чтобы осветить какой-то маленький участок... крошечный лоскуток света, окруженный тьмой. У меня было такое чувство в свой последний приезд в Танжер.

Весь город съежился до размеров отеля "Минза". Там остался единственный источник света. Ощущение модели, вроде кукольного домика -- не то чтобы действительные комнаты и мебель были маленькими по меркам того, кто стоит на освещенном участке, но маленькие по сравнению с окружающей чернотой.

Я ищу, где можно побриться. Я живу в комнатке-загончике с тремя кошками, там только ржавая раковина с краном холодной воды. Решаю побриться у Аллена Гинзберга, который живет чуть дальше по улице. Лабиринт улиц, комнат, коридоров, тупиков, дверных проемов, таких узких, что протискиваться нужно боком, огромных открытых дворов и залов. Решаю отнести двух кошек к Аллену -- его квартира состоит из одной ванны в маленькой комнатке. Я могу побриться над этой ванной. Оглядываюсь и вижу, что мои кошки изчезли. Заглядываю под ванну и вытаскиваю длинного, худого серого кота, но своих кошек найти не могу. Там дырка, что ли? Лучше б я их дома оставил.

Захожу в огромный зал без крыши, где стоят статуи и алтари -- все очень больших размеров. Снаружи -- двор, окруженный деревянными зданиями. Здесь природа зданий сдвигается и меняется. Французское влияние. Возникает узкая крутая улочка смутно парижского типа. Вижу дверной проем, выгравированный синим и пурпурным. Номер -- 62. Каменная клетка тупика. Шкафчик, из дыры в крышке которого выскакивает странная дубинка. Пытаюсь ее схватить, но она не дается. Ее приводят в движение колебания веса. Она примерно двух футов в длину, покрыта кричащей ацтекской мозаикой -пурпурные и оранжевые, пурпурные и розовые краски, вроде отвратительной кожной болезни.

Я поворачиваюсь к небольшой открытой витрине, где лежит молоточек из блестящего металла, вроде нержавеющей стали. Там же -- другие предметы из такого же металла, которых я не могу вспомнить, поскольку их нельзя отнести ни к одной узнаваемой функции. У меня в мозгу просто нет места, чтобы разместить такие данные. Пытаюсь взять молоточек, в нем всего около шести дюймов, но он очень тяжелый и, как и дубинка, подвержен внезапным изменениям веса, поэтому если мне и удается приподнять его немного за рукоятку, вес неожиданно смещается из головки в рукоять. В тяжести молотка есть что-то очень неприятное, как и в том, как он выскакивает или выскальзывает у меня из руки.

Теперь здесь стоит человек, но я вижу только его голову и плечи, они очень крупные. Его лицо бледно. У него усы и очень ясные серые глаза. Похож на солдата времен Гражданской войны. Он что-то говорит, я его не понимаю.

Мальчик в плавательном бассейне... Турецкие бани. Мы с ним это делаем, затем я смотрю на панораму железнодорожных путей, и дневной солнечный свет растягивается вдаль. Могу ли я шагнуть прямо в этот район, идти все дальше и дальше и никогда не вернуться?

Беседую с Майклом Портманом и Тедом Морганом. Тед гораздо моложе, стройный. Мы разговариваем в кафетерии. Президент Эйзенхауэр, тоже намного моложе и стройнее, показывает мне вход в здание.

Мне нужно сложить вещи, а времени очень мало.

Вчера ночью -- очень странный кошмар. В моей постели -- мальчик. Лет пятнадцати, смуглый, с круглым лицом, довольно симпатичный, темные глаза. В руке он держит металлическую трубку примерно трех с половиной дюймов в длину и от половины до трех четвертей дюйма в диаметре, вроде зажигалки. На конце трубки -- короткий язычок пламени, как у миниатюрной горелки, и мальчик все время повторяет "Масон!" или "Мачен!" -- так, очевидно, называется этот инструмент, который, насколько мне известно, почему-то смертельно опасен, и мальчик грозит пустить этот "Масон" в ход против меня, и тогда мне конец. Вместе с тем, на его юном круглом лице -- ни единого признака угрозы. Кажется, он совсем голый, если не считать какой-то куртки для каратэ.

-- Масон! Масон! Масон! -- повторяет он снова и снова, а трубка вспыхивает.

Затем я просыпаюсь, мальчик растворяется, и за ним возникает призрачная фигура Пола Боулза, полностью одетого, в куртке и с галстуком... прозрачная... сквозь него я вижу стену.

Теперь уже полностью проснулся и чувствую, как по затылку у меня бегут мурашки. Что может означать этот "Масон"? Ну, есть Масон Хоффенберг(27)... (Город Духовок)... что напоминает мне о собственных тяготах. Но мальчик совсем не похож на Масона. Вообще не семитской наружности... скорее арабской или латиноамериканской.

Засыпаю снова, и сон продолжается, но уже без парализующего страха первого эпизода. Я вижу Билли, он очень маленький, но ходит, как взрослый, вся спина у него в гноящихся пустулах. Отец тоже здесь, и мы уводим Билли в другую комнату.

Теперь я стою в странной темной комнате, поднимаю руки и смотрюсь в зеркало, но не успевает мое отражение проясниться, как я падаю сквозь зеркало вниз по какой-то лестнице в какую-то кладовую.

На три часа назначена какая-то атака. Я ищу свой .45. Пистолеты мои -в шкафчике за кроватью, но там нет никакого замка. Я не уверен, кто собирается на нас нападать, да и кто такие "мы", тоже не знаю.

Снова просыпаюсь.

Язвы на спине у Билли? Помню, я жил с Джеком Андерсоном на Западной Двадцатой улице в Нью-Йорке. Ему приснился кошмар, он проснулся и бросился убегать от кого-то -- у того по всей спине были язвы, которые он пытался Джеку показать. Кто же это может быть?

Снова засыпаю.

Кажется, д-р Эйсслер, мой старый психоаналитик из Чикаго, читает лекцию. Мне не очень хочется тащиться туда на метро. Неужели нельзя ее как-то пропустить? Почему-то я обязан там присутствовать.

Снова просыпаюсь.

Последний эпизод: я в квартире. Там, наверное, комнат пять, все выходят в коридор. Вся постройка довольна дешева. У дверей -- кто-то похожий на старый мой портрет с какой-то книжной суперобложки. Но это почему-то Иэн. Я прошу его зайти, но он отвечает:

-- Я просто хотел отдать тебе вот это, -- и протягивает мне номер парижской "Интернэшнл Геральд Трибьюн". Я беру газету и иду по коридору к хозяйской спальне, где стоит шкафчик с пистолетами.

Что же касается "Масона", я прихожу к выводу, что нечто столь абсолютно необъяснимое обычно соотносится с какой-то будущей точкой пересечения.

Вчера ночью -- большая авиакатастрофа в аэропорту Канзас-Сити.

~~~

Странная запись на клочке бумаги на стуле рядом с моей кроватью.

"Power Faiture. То есть Power Failure 13".(28)

Я совершенно этого не помню. В журнале "Смитсониан" я читал статью об авариях энергоснабжения -- то есть, просмотрел ее. Отключение электричества... хммммм... здесь fate(29) или французское fait, факт, как в fait accompli(30).

Перевожу это как Власть Судьба Твоя... или Ты Судьба Силы.

Билли в постели, болеет, в голой комнате с рекой за окном. С той стороны, что выходит на реку, стены нет. Я наблюдаю двух финикийцев, стоящих на льдинах. Выглядит очень опасно, полагаю, их вынесет в море? Ну, по крайней мере, у них есть весла, и они довольно близко от берега.

Билли -- в большой кровати с коричневым одеялом. Его лечащий врач -доктор Джон Дент. Я чувствую, что д-р Дент не так серьезно рассматривает заболевание, как предупреждают симптомы. Я высказываю предположение, что у Билли -- кожная болезнь. Днем раньше я читал статью про Пауля Клее(31), страдавшего от заболевания кожи под названием "склеродерма" -- оно превратило его кожу в некое подобие брони.

Я выхожу и иду по короткому коридору в другую комнату. Маленькое помещение с низким сводчатым потолком овальной формы, потолок так изгибается, что в углах комнаты касается пола, а в стенах к тому же -маленькие ниши. Вся комната отделана белым гипсом, как усыпальница, и я начинаю бояться, что сейчас зверь закроется и запечатает меня внутри. Возобновляющийся кошмар, в котором я спускаюсь по лестницам, становящимся все уже и уже, а потом за мной захлопывается дверь. Иногда тупик -комната, а не лестница. В своих снах я научился избегать таких ловушек. Поэтому теперь я торопливо делаю шаг назад, в коридор.

Тем временем дом превратился в корабль. У меня есть билет, и я вхожу в комнату, где лежит Билли, -- теперь она устлана красными коврами, -- со своим багажом. Кто-то велит мне сойти со сцены. Это фильм, и я чувствую, как судно движется, когда ухожу за кулисы.

Судно останавливается. Это не корабль. Просто пустой дом, белые гипсовые стены. Я иду по коридору, прохожу через комнаты. Здесь давно уже никого не было. Меня ошеломляет отчаяние и грусть, и я просыпаюсь со стоном.

Иэну... это как бы удалось. Он ловит мысль, как мячик.

Я повторил:

-- Я буду помнить свои сны.

На набережной увидел синих козлов и черных козлов. Это было в Танжере или Египте. Между реками там проложены каналы. Там был Джон Кук.

За дверью из проволочной сетки -- животные: огромная свинья, которую сосут поросята. Несколько собак, одна из них -- моя, и кошки, у них сексуальная оргия.

Там был Грегори, и мы собирались поделить немного героина.

Дом на Прайс-роуд. Ходячий труп. Множество кошек. В комнату вошла еще одна мать. У нее довольно короткие светлые волосы, и на Лору совсем не похожа. Ее лицо напоминало Люсьена Карра в молодости.

В Боготе с Брайоном. Он направил меня к шиферу в подвал табачной лавки, где меня ширнули.

По городской площади тусуются толпы народа.

Три миниатюрных солдатика ростом фута по три, с черными усами и ружьями. Похожи на японцев.

~~~

В поезде... быстрее и быстрее. Мне кажется -- точно разобьемся. Собирались доехать до Фриско, но все погибнем. Наверное, за рычагами управления -- Джордж Каулль.

Быстрее и быстрее... девяносто миль в час.

Хожу по странному городу. Я сочинял рассказ под названием "Конец линии". Казалось, дело происходит в восточной Сибири, как раз на другой стороне Берингова пролива. Приезжаю с одним чемоданом и пузырьком морфия в таблетках... умираю от рака.

В моей квартире английская полиция. Джеймс тоже там, а место -- совсем не здесь. Я разговаривал с английским фараоном, очень высокопоставленным, и он знал, что я не виновен в том, что мне шьют. У него -- смуглое, чисто выбритое лицо. Очевидно, что он -- Помощник Уполномоченного из "Тайного агента" Джозефа Конрада(32).

Я был дома, на Першинг-авеню, No4664, только комнаты в другом порядке. Я на втором этаже в задней части дома. Очень запущенного и грязного. Лампочки не зажигаются. Затем в открытом дверном проеме, который ведет в прихожую и другую комнату, появляется призрачный нарушитель. На нем -какой-то белый халат с желтыми знаками. Меня так парализовало страхом, что не могу даже выхватить свой тупорылый .38.

Через прихожую, в другой комнате я вижу Брайона -- он сидит в постели, подоткнутый подушками. С ним Алан Уотсон, просит у меня героина. У меня очень мало, он смешан со смалью.

Жак Стерн -- в Марокко. В конце коридора -- аптека. Жак проскальзывает за прилавок и отказывается отоварить рецепт на хлоралгидрат. Я остаюсь в унылом пустом холле с мрачной тьмою снаружи.

Затем иду гулять с Ж.С. Улица -- как коридор. Выхожу на другую улицу, очень узкую, она круто забирает вверх, в гнилостный свет из закрытого гетто. Вонь тысячелетий нестираного белья и людей в непроветриваемых комнатах за ставнями.

Флетч только что вскочил на стол, и я ласкаю его за ушами и глажу по сильной мускулистой спине -- и осознаю, насколько мужское он существо. Малютка Пестрая -- восхитительная женская особь, вроде Джейн Боулз(33), Джоан(34) и мамы... маленький дух, который весело возится повсюду. Когда я беру ее на руки, она слабо протестует. Ни разу меня не поцарапала, что необычайно. От Флетча царапины у меня до сих пор -- глубокие и плохо затягиваются. Иногда она чуть-чуть меня не царапает, как сегодня днем, когда она канючила под дверью моего чулана, а затем запрыгнула на рубашки, носки и белье -- я потянулся за ней, и она почти что царапнула меня, но вовремя отпрянула. Я никогда не сделаю ей больно. Никогда ее не шлепну. К ней за всю жизнь никогда плохо не относились, а я присутствовал при ее рождении. Ее никогда не шлепали.

Поскольку действие многих снов происходит в доме на Прайс-роуд (Южная Прайс-роуд, 700), я расскажу, как этот дом был и, вероятно, до сих пор спланирован: первый этаж, парадная дверь открывается в прихожую. Налево от двери -- столовая. За столовой -- кухня и комнаты для прислуги, потом черный ход. Направо -- гостиная. Наверху -- задняя комната с двумя кроватями, двумя чуланами и окнами с трех сторон, где мы с Мортом жили и спали. Ванная и комната для гостей. Над гостиной -- комната, где спали отец с матерью. Ванная. Балкон выходит в сад.