— Об этом написано в любой книге, — повторил он мои слова без всякого выражения. Затем взял полотенце и вытер пот с толстой шеи. — Отклоняющееся поведение, говорите? Что это вообще такое? А, учитель? Я, когда работал полицейским, с утра до вечера только и делал, что общался со всякими личностями, у которых поведение отклонялось. Только не в легкой форме. И таких людей на этом свете полным полно. Грош цена им в базарный день. Если б я каждый раз старательно выслушивал их долгие рассказы и пытался докопаться, что же они хотят сказать, какой у них “мэсидж” — да мне бы и дюжины мозгов не хватило.

Он вздохнул и вернул коробку со степлерами обратно под стол.

— Да, то, что вы говорите, абсолютно верно. Душа ребенка чиста. Телесное наказание — это плохо. Все люди равны. Нельзя оценивать человека только по его отметкам и баллам. Давайте часами вести беседы, чтобы решить проблему. Ну что ж, можно, конечно, и так. Но станет ли мир от этого лучше? Как бы не так. Станет еще хуже. С каких это пор у нас все равны? Я что-то не слышал такого. Ну, подумайте сами, в этой маленькой Японии топчется сто десять миллионов человек. Попробуйте-ка сделать их всех равными. Это будет ад. Красиво говорить — ничего не стоит. Можно закрыть глаза, сделать вид, что ничего не происходит, проблем никаких не решать — оставить все, как есть. Сплошная тишь да гладь, все хором поют “Огоньки светлячков”< “Огоньки светлячков” — японское название шотландской песни “Auld Lang Syne” (“Старые добрые времена”), слова которой написаны Робертом Бёрнсом (1759 — 1796) в 1788 г. по мотивам народных шотландских застольных песен XVII — XVIII вв. В Японии песня получила распространение в эпоху Мэйдзи (1868 — 1912). первоначально ее включили в сборник песен для школьников, но постепенно она стала гимном выпускников. В послевоенной Японии, где прежний государственный гимн, как символ милитаризма, юридически оставался вне закона вплоть до 1999 г. (когда парламент подтвердил его официальный статус), эта песня фактически заменила гимн, традиционно исполнявшийся на всех торжественных церемониях в школах и вузах страны. > и выдают детям дипломы об окончании школы. В общем, всенародное счастье и ликование. Кража — это послание души ребенка. Что будет потом, никто не знает. Живи без забот. Зашибись! Только кому потом разгребать все это дерьмо? Таким, как мы! Может, вы думаете, нам это в радость, мы просто любим этим заниматься? Делаете кислые лица: подумаешь, делов-то, какие-то жалкие 6800 иен! А вы подумайте о людях, которых он обокрал, на их место встаньте. Здесь сто человек работает, так если кто из них вдруг заметит разницу в цене хоть на одну-две иены, посмотрели бы вы на него — да на нем лица нет! Если касса не сходится на 100 иен, будут сидеть до поздней ночи, все проверять. А вам известно, сколько получают кассирши в этом супермаркете? Так почему же вы об этом не рассказываете своим ученикам?

Я молчал. И она молчала. Ребенок тоже молчал. Даже старший охранник, умаявшись от речи, на некоторое время погрузился в молчание. В другой комнате звякнул телефонный звонок, кто-то снял трубку.

— Так, и что же мы будем делать?

— Может, подвесить его за ноги к потолку и ждать, пока он не попросит прощения? — сказал я.

— Неплохая идея. Но сами знаете, где мы с вами окажемся, если так поступим, — на улице.

— Ну, тогда ничего не остается — только долго и терпеливо вести с ним беседы. Больше никаких идей у меня нет.

Какой-то охранник без стука вошел к нам в комнату.

— Накамура-сан, дайте мне ключ от склада, — попросил он. “Накамура-сан” порылся в ящике стола, но ничего не нашел.

— Нету, — ответил он. — Странно, он же все время был здесь.

— У нас тут дело одно, очень важное, ключ нужен прямо сейчас, просто позарез.

Судя по тому, как эти двое говорили между собой, ключ действительно был очень важным и, похоже, с самого начала не должен был тут находиться. Они перерыли все ящики стола, но так ничего и не нашли.

Все это время мы втроем сидели молча. Подруга иногда смотрела на меня умоляюще. Морковка по-прежнему не отрывал взгляда от пола и никак не реагировал на происходящее. В моей голове беспорядочно роились разные мысли. Было невыносимо жарко.

Мужчина, пришедший за ключом, так и удалился ни с чем, недовольно ворча себе что-то под нос.

— Ну все. Хватит, — повернувшись к нам, сухо и по-деловому произнес старший охранник Накамура. — Всем спасибо. На этом закончим. Остальное — под вашу личную ответственность и ответственность матери ребенка. Однако если подобное повторится еще раз, тогда уж не обессудьте, больше он так легко не отделается. Надеюсь, вы меня правильно поняли. Мне лично — никакого интереса, чтобы у него были проблемы, но работа есть работа.

Подруга согласно кивнула, я тоже кивнул. Морковка, казалось, вообще ничего не слышал. Я встал, они оба тоже медленно, устало последовали моему примеру.

— Да, вот еще что, напоследок, — все так же, сидя, произнес старший охранник, посмотрев на меня. — Может, это и невежливо с моей стороны, но все-таки скажу. Вот смотрю я на вас и чувствую: есть в вас что-то, и мне оно не по душе. Молодой, высокий, загорелый, производите приятное впечатление, рассуждаете убедительно. Говорите все правильно — не к чему придраться. Наверняка и родители учеников к вам хорошо относятся. Но как бы это сказать… Только вы вошли, меня сразу же что-то в вас задело. Что именно — сам не пойму. Нет, ничего личного здесь нет. Вы уж, пожалуйста, не обижайтесь. Просто что-то меня беспокоит, и все. Даже самому интересно, что вообще это может быть?

— А можно мне тоже задать вам личный вопрос? — спросил я.

— Да ради бога, любой.

— Если люди не равны, то вы сами какое место среди них занимаете?

Старший охранник Накамура глубоко затянулся, покачал головой и стал медленно выпускать дым. С таким лицом, будто сейчас он начнет навязывать всем свое мнение.

— Не знаю. Но вы не волнуйтесь. В любом случае у нас с вами, учитель, места разные.

Ее красная “тойота-селика” была припаркована на стоянке супермаркета. Я отозвал подругу в сторону, чтобы мальчик не слышал, и спросил:

— Ты не могла бы вернуться одна? Я хотел бы немного поговорить с ним наедине. А потом провожу его домой.

Она кивнула, сначала хотела мне что-то сказать, но, так и не раскрыв рта, села в машину, достала из сумки темные очки и повернула ключ зажигания.

Когда она уехала, мы с Морковкой зашли в светящееся кафе, которое я заметил неподалеку. Внутри работал кондиционер — можно было, наконец, прийти в себя. Я заказал чай со льдом для себя и мороженое для мальчика. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, снял галстук и положил его в карман пиджака. Морковка был по-прежнему наглухо закрыт в своем молчании. Ничего не изменилось: он сидел с таким же лицом, как и в комнате “Службы охраны”, в какой-то затянувшейся прострации. Его худенькие ручки аккуратно лежали на коленях. Смотрел только в пол, старательно отводил глаза. Я выпил свой чай со льдом, Морковка к мороженому так и не притронулся. Оно постепенно таяло на тарелке, но мальчик, похоже, этого даже не замечал. Мы сидели напротив друг друга, погрузившись в бесконечное молчание, — совсем как супруги в ссоре. Всякий раз, когда официантке нужно было подойти к нашему столику по какому-нибудь делу, лицо ее становилось напряженным.

— В жизни всякое бывает, — заговорил я после невозможно долгой паузы. Не то чтобы я специально обдумывал, как лучше начать разговор, — нет, эти слова как-то сами собой вырвались из моего сердца.

Морковка медленно поднял голову и посмотрел на меня. Но ничего не сказал. Я закрыл глаза, вздохнул, и снова воцарилось молчание.

— Никому еще не говорил об этом — на каникулах я ненадолго ездил в Грецию, — произнес я. — Ты ведь знаешь, где Греция? Помнишь, мы смотрели видео на уроке обществоведения. Южная Европа, там, где Средиземное море. В Греции много островов, выращивают оливки. За пятьсот лет до нашей эры там процветала древняя цивилизация. В Афинах зародилась демократия, и там умер Сократ. Он принял яд. Вот куда я ездил. Очень красивое место. Но я ездил туда не отдыхать. На одном маленьком греческом острове пропал мой друг, и я его искал. К сожалению, не нашел. Он просто тихо исчез. Как дым.

Морковка смотрел на меня, чуть приоткрыв рот. Лицо его оставалось неживым, но в глазах вроде бы понемногу замерцал свет. Значит, действительно слушает.

— Я любил своего друга. Очень любил. Этот человек для меня был важнее всех и всего на свете. Поэтому я сел в самолет и полетел на тот остров в Греции, чтобы отыскать его. Но все бестолку. Я не смог его найти, как ни искал. Знаешь, если этого человека нет в живых, значит, у меня больше не осталось друзей. Ни одного.

Я говорил это не Морковке. Говорил это себе — себе одному. Просто думал вслух.

— Знаешь, что бы мне хотелось сделать сейчас больше всего? Забраться куда-нибудь повыше, на какую-нибудь пирамиду. Чем выше, тем лучше. В такое место, откуда все-все хорошо видно. И оттуда, с этой вершины я бы оглянулся вокруг и посмотрел на весь наш мир — что видно, какие картины открываются перед глазами, а чего уже нет, что пропало. Своими глазами хочу убедиться. Хотя нет, не знаю… Может, на самом деле я и не хочу этого видеть. Может, на самом деле я уже ничего не хочу видеть.

Появилась официантка, забрала тарелку с растаявшим мороженым и положила передо мной счет.

— Мне всегда, с самого детства казалось, что я живу один. Хотя у меня были родители и старшая сестра, но я не

любил их. Они меня не понимали, и я не находил с ними ничего общего. Даже часто думал о себе, что я им не родной, а приемный. Взяли меня на воспитание у своих дальних родственников, которые по каким-то причинам не могли меня растить. Или из детского дома. Сейчас-то я понимаю, что, конечно, это было не так. Хотя бы потому, что мои родители — не те люди, которые могли бы взять на воспитание сироту. Так или иначе я никак не мог принять того, что кровно связан с этими людьми. Мне даже становилось легче, когда я думал, что мои родственники — совершенно чужие для меня люди.

Я часто рисовал в своем воображении далекий маленький городок, в котором есть один дом. В нем живет моя настоящая семья. Дом небольшой и простой, но в нем отдыхаешь душой. Все легко понимают друг друга и искренне говорят обо всем, что на сердце. Вечером с кухни доносятся звуки, мама готовит ужин, оттуда тепло и вкусно пахнет. Вот в таком месте я должен был оказаться с самого начала. Я всегда представлял тот дом, и там мне было хорошо.

В моем реальном доме, где я жил на самом деле, у меня была собака. Только ее одну я любил по-настоящему. Обычная дворняга, но очень умная. Она все понимала и запоминала с первого раза. Каждый день мы вместе гуляли. Шли в парк, садились на скамейку и я говорил с ней — обо всем на свете. Мы хорошо понимали друг друга. Самое счастливое время в моем детстве. Но когда я учился в пятом классе, она попала под грузовик недалеко от дома и погибла. Больше мне собаку заводить не разрешали. От них, мол, сплошная грязь, вечно они путаются под ногами, и возни с ними много.

Когда моей собаки не стало, я засел у себя комнате, вообще никуда не выходил и все время читал. Тогда я почувствовал, что мир в книгах — гораздо более живой, похожий на подлинную жизнь, чем настоящий мир вокруг меня. Передо мной представали такие картины, которых я в жизни не видел. Книги и музыка стали моими главными друзьями. В школе у меня было несколько приятелей, но такого, кому было бы можно раскрыть душу, я не встретил. А с теми друзьями — что? С ними я виделся каждый день в школе, болтал ни о чем, в футбол играл. Когда же мне было трудно, я ни к кому ни за какими советами не обращался. Сам думал, сам решение принимал, сам действовал. Какой-то особой печали от этого я не чувствовал. Мне казалось, что так и должно быть. Ведь в конце концов человеку ничего не остается — только справляться с этой жизнью в одиночку.

Однако в институте я повстречал того самого друга и начал думать несколько иначе. Я понял, что долгая привычка обдумывать все одному не дает ничего, кроме возможности смотреть на вещи глазами только одного человека. И потихоньку обнаружил, что быть совсем одному — страшно грустно.

Что такое одиночество? Оно похоже на чувство, которое накрывает тебя, когда в дождливый вечер стоишь возле устья большой реки и долго-долго смотришь, как огромные потоки воды вливаются в море. Ты когда-нибудь стоял так — вечером под дождем возле устья большой реки, наблюдая, как ее потоки вливаются в море? Бывало с тобой такое?

Морковка не ответил.

— А со мной было, — произнес я.

Морковка смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Много-много речной воды и много-много морской воды сливается в один поток, ты смотришь на это, и на душе у тебя становится так грустно и одиноко… Отчего? Я и сам толком не пойму. Но это действительно так. Хорошо, если б ты тоже когда-нибудь это увидел.

Потом я взял свой пиджак, счет и медленно встал. Коснулся плеча Морковки, и он тоже встал. Мы вышли на улицу.

От кафе до их дома мы дошли за полчаса. Мы шагали рядом, но так и не сказали друг другу ни единого слова.

Недалеко от их дома текла небольшая речка, и через нее был перекинут бетонный мост. В общем-то, “речкой” ее можно было назвать с большой натяжкой — так, текло что-то непонятное. Больше похоже на дренажную канаву, которую просто расширили. Наверное, когда вокруг простирались поля, эту воду использовали для полива. Сейчас же вода в канаве была мутной, и оттуда шел слабый запах какого-то моющего средства. Течет вообще эта речка или нет, было непонятно. Русло ее заросло летними сорняками, бурьяном, там же дрейфовал по воде раскрытый журнал комиксов, который кто-то выбросил. Морковка остановился на самой середине моста и, перевесившись через поручни, стал смотреть вниз. Так мы с ним и стояли вдвоем — не двигаясь, не меняя поз — довольно долго. Ему, наверное, не хотелось возвращаться домой. Я его хорошо понимал.

Морковка засунул руку в карман брюк, вытащил ключ и протянул мне. Обычный ключ с большой красной пластиковой биркой. На ней значилось: “Склад 3”. Скорее всего — тот самый ключ, который безуспешно искал старший охранник Накамура. Наверное, когда Морковку зачем-то оставили одного в комнате, он нашел ключ в ящике стола и быстро сунул себе в карман. Да, пожалуй, в душе этого мальчика еще столько всяких загадок, которых я и вообразить не могу. Странный ребенок.

Я взял ключ и несколько секунд рассматривал его у себя на ладони. Чувствовал, какой он тяжелый, — казалось, на нем толстым слоем налипли разные обязанности и обязательства массы людей. Под ослепительными лучами солнца ключ казался ужасно невзрачным, грязным и каким-то карликовым. Чуть подумав, я взял и швырнул его в речку. Послышался тихий всплеск. Речка была совсем не глубокой, но мы не увидели, куда он упал, — вода слишком мутная. Мы с Морковкой стояли на мосту вдвоем и какое-то время просто смотрели на речку под нами. На душе стало немного легче.

— Все равно возвращать его уже поздно, — произнес я, будто говорил сам с собой. — Да и наверняка у них есть запасной. Если уж это такой важный склад.

Я протянул руку, и Морковка тихонько взялся за нее. Я почувствовал в своей ладони его маленькую худенькую ручку. Когда-то со мной уже такое было. Где, интересно, ко мне приходило это ощущение? Я сжал его руку, и так мы дошли до дома.

Мы вошли в дом. Моя подруга ждала нас. Переоделась в свежую белую блузку без рукавов и плиссированную юбку. Глаза покраснели и опухли от слез. Наверное, вернувшись, все это время проплакала в одиночестве. У ее мужа в Токио было агентство по недвижимости, и в воскресенье он обычно отсутствовал: либо работал, либо играл в гольф. Она отправила Морковку на второй этаж, в его комнату, а меня проводила не в гостиную, а к обеденному столу на кухню. “Наверное, здесь ей легче разговаривать”, — подумал я. На кухне стоял огромный холодильник цвета авокадо, посередине — разделочный стол-остров. Большое светлое окно выходило на восток.

— Он вроде сейчас получше выглядит, — тихо сказала она. — Я когда увидела его лицо там, у охранника, просто не знала, что делать. Такого взгляда у него раньше никогда не было. Он совсем… Как будто ушел в другой мир.

— Ты не волнуйся, не надо. Все будет нормально, как прежде. Нужно только немного времени. Мне кажется, лучше всего сейчас никаких вопросов ему не задавать. Просто оставить его в покое, и все.

— А чем вы занимались, когда я уехала?

— Разговаривали, — ответил я.

— О чем?

— Да так… В общем-то, ни о чем. Вернее, я один болтал все время — что приходило в голову, все подряд.

— Может, налить тебе чего-нибудь холодного? Хочешь?

Я покачал головой.

— Просто не знаю, как вообще говорить с этим ребенком. И чем дальше, тем больше не понимаю, — сказала она.

— Только не старайся специально вести с ним какие-то разговоры. У каждого ребенка есть свой собственный мир. Захочет — сам когда-нибудь первым заговорит.

— Но он не говорит почти ничего.

Мы сидели с ней по разные стороны стола, стараясь случайно не коснуться друг друга, и вели эту натянутую беседу — типичная встреча учителя с матерью ребенка, который что-то натворил. Когда она говорила, ее пальцы на столе то нервно сплетались, то выпрямлялись, то сжимались в кулак. Я невольно думал о том, что эти пальцы делали мне в постели.

— В школе я ничего сообщать не буду. Просто спокойно поговорю с ним по душам, и все. Будут проблемы — сам как-нибудь разберусь. Ты так серьезно не переживай. Твой сын — умный, хороший мальчик, пройдет время — все образуется. То, что произошло, — явление временное. Сейчас важно, прежде всего, тебе самой успокоиться.

Я буквально внушал ей эти мысли, повторяя одно и то же медленно и спокойно, заставляя ее слушать мой голос. Похоже, это помогло ей немного прийти в себя.

Она сказала, что отвезет меня домой в Кунитати.

— А может, он что-то чувствует? — спросила она, когда мы стояли на светофоре. Конечно, она имела в виду наши с ней отношения.

Я покачал головой:

— Почему ты так думаешь?

— Мне почему-то пришло это в голову, пока я сидела дома и ждала вас. Нет, никакого повода нет. Просто у него очень развита интуиция — естественно, он чувствует, что у нас с мужем что-то не так.

Я молчал. Она тоже больше ничего не сказала.

Мы въехали на стоянку в двух кварталах от моего дома. Она поставила машину на ручник, повернула ключ зажигания и заглушила двигатель. Стих мотор, перестал работать кондиционер, и в машине воцарилась неуютная тишина. Я понимал: она хочет, чтобы я сразу же обнял ее. Я представил ее гладкое тело под блузкой, и во рту у меня пересохло.

— Я думаю, нам не стоит больше встречаться, — произнес я твердо.

Она ничего не сказала в ответ. Ее руки все так же лежали на руле, глаза смотрели в одну точку — на датчик давления масла. Лицо почти ничего не выражало.

— Я много об этом думал, — продолжал я. — И мне кажется, неправильно, что я — часть проблемы. Нехорошо. Для многих людей. Я не могу быть решением проблемы, если я — ее часть.

— Для многих людей?

— Прежде всего — для твоего сына.

— А для тебя самого?

— Это есть тоже. Конечно.

— Как же я? Я вхожу в число этих “многих людей”?

“Да, входишь”, — хотелось ответить мне. Но произнести этого я не мог. Она сняла темно-зеленые очки “Рэй-Бан”, потом, чуть подумав, надела их снова.

— Знаешь, мне не хотелось вот так просто говорить об этом, но… Если я не смогу встречаться с гобой, мне будет очень тяжело.

— Конечно, и мне будет очень тяжело. Я бы хотел, чтобы все так и продолжалось, как сейчас. Но это неправильно.

Она глубоко вздохнула.

— А что такое “правильно”? Может, объяснишь? Если честно, я не очень понимаю, что такое “правильно”. Что такое “неправильно”, еще могу понять. Но вот правильно… Что это?

Удачного ответа у меня не нашлось.

Казалось, она вот-вот расплачется. Или начнет кричать во весь голос. Но нет — она все-таки сдержалась. Только ее пальцы крепко впились в руль — так, что даже руки покраснели.

— В юности очень многие люди охотно общались со мной. О чем только ни рассказывали… Столько разных историй — счастливых, красивых. Странных — тоже. Но вдруг с какого-то момента все это прекратилось. Никто со мной больше не разговаривает. Ни один человек. Ни муж, ни сын, ни друзья… Никто. Как будто в мире уже не осталось ничего, о чем стоит говорить. Знаешь, иногда мне даже кажется, что мое тело — прозрачное, и через меня все видно насквозь.

Она отпустила руль и вытянула руки перед собой.

— Хотя вряд ли ты это понимаешь.

Я пытался найти в себе правильные слова, но они не находились.

— Спасибо тебе за сегодня, — сказала она, собравшись с мыслями. Ее голос был спокойным, почти таким же, как всегда. — Одна бы я со всем этим не справилась. Очень тяжело. Правда, хорошо, что ты был рядом. Я тебе очень благодарна. Думаю, ты можешь стать прекрасным учителем. Да ты уже почти им стал.

Она что — насмехается? — подумал я. Вполне может быть. Хотя нет, точно. Она сказала это с иронией.

— Думаю, мне до этого еще далеко, — ответил я. Она слегка улыбнулась — одними уголками губ. На этом наш разговор иссяк.

Я открыл дверцу и вышел из машины. Послеполуденное солнце этого летнего воскресенья светило уже совсем мягко. Не так, как прежде. Но дышать было трудно, и, ступив на землю, я почувствовал, что мои ноги ведут себя как-то странно. Она завела мотор своей “селики” и покинула территорию моей личной жизни. Видимо, навсегда. Опустив окно, слегка помахала мне, я тоже поднял руку в ответ.

Вернувшись к себе, я засунул потную рубашку и нижнее белье в стиральную машину, залез под душ и вымыл голову. Пошел на кухню, закончил готовить обед, брошенный на полпути, и съел его в одиночестве. Потом залег на диван и открыл книгу, которую только начал читать. Но не смог осилить больше пяти страниц. Я сдался, закрыл книгу и какое-то время думал о Сумирэ. Потом — о ключе от склада, который швырнул в грязную речку. О руках моей подруги, изо всех сил сжимавших руль “селики”. Вот и кончился, наконец, этот день, оставив после себя рой беспорядочных мыслей. Хотя я довольно долго отмокал в душе, запах табачного дыма все равно пропитал мое тело насквозь. В руке оставалось острое, свежее чувство — будто я рубанул изо всех сил и отсек от себя что-то живое.

Правильно ли я поступил?