— Именно. Не нравится мне этот тип, а особенно его пьяница-жена. Бр-р!..

Доктор вдруг встрепенулся.

— Кстати, кто такая Лариса? — быстро спросил он, в упор глядя на Петра.

Тот вздрогнул, как от удара током.

— Н… не знаю… не помню. — Он отчаянно замотал головой. — Хоть убей, не помню! А она что, из… из этой… из прошлой моей жизни, да?

— Мне-то откуда знать! Я ж все-таки не ясновидящий. Просто в бреду ты неоднократно называл ее имя, вот я и решил, так сказать, прозондировать.

Петр обхватил голову руками и застонал.

— Не помню… ничего, ничего не помню!.. Что делать-то теперь, а? — он поднял на доктора глаза, полные беспомощной тоски. — Куда же теперь?..

— Не дрейфь, мужик. — Доктор уверенно поднялся и плеснул себе в стакан еще грамм сто. — Найдем мы твое прошлое, найдем; все раскопаем, до самой последней минуты, до самого отдаленного мгновения твоей темной пока еще жизни. Только одно мне скажи, мужик: сам-то ты согласен на эти раскопки, а? Если да, то вот тебе моя рука.

Он порывисто протянул руку и замер в ожидании.

Петр растерянно перевел взгляд с этой дружески раскрытой ладони на лицо доктора, раскрасневшееся то ли от выпитой водки, то ли от охватившего его воодушевления. Наконец он решительно поднялся и крепко пожал протянутую руку.

— Согласен.

— Вот это по-нашему! Вот таким ты мне нравишься. Вдвоем мы — сила! Вдвоем мы горы свернем, а если потребуется, то и шеи кому нужно.

Петр, не выпуская руки доктора, пристально смотрел тому в глаза.

— А теперь ты мне ответь, — медленно проговорил он, — на кой хрен я тебе сдался? Валандаешься со мной, от смерти, можно сказать, спас, а зачем? Смысл?

Доктор грустно усмехнулся.

— А если без всякого смысла? Если просто так, за здорово живешь? Смысл, говоришь? А скажи-ка, в твоей жизни много смысла? Вот то-то и оно. В моей, если говорить начистоту, его тоже не слишком-то. Просто, понимаешь… — он слегка стушевался, — приглянулся ты мне. Что-то у тебя в глазах было эдакое… не знаю, как и сказать. Словом, не вписывался ты в бомжарскую среду. Впрочем, если тебе мое участие в тягость, ты так и скажи. Я в друзья набиваться не стану.

Петр хитро прищурился.

— Э, нет, так дело не пойдет. Если мне не изменяет память, мы уже скрепили наш союз. Так что на попятный теперь уже идти поздно. По крайней мере, я этого делать не собираюсь. Да и тебе не позволю.

Доктор улыбнулся.

— Думаю, я в тебе не ошибся, мужик. Ладно, оставим сантименты, пора браться за дело.

— У тебя уже есть какой-то план?

— План не план, а так, некоторые наметки. Во-первых, жить ты будешь у меня. Никакие возражения не принимаются, — второпях добавил доктор, заметив протестующий жест Петра. — Я все равно живу один, так что в тягость ты мне не будешь. Вдвоем даже как-то веселей. Во-вторых, завтра же устроишься на работу. На первых порах поработаешь санитаром в нашей клинике. Бабки, правда, небольшие, но на жратву хватит. А там поглядим. В-третьих, завтра я свяжусь с одним корешем из городского УВД, задам ему несколько вопросов по старой дружбе. Я ему когда-то пулю из брюха вытащил, так что он мне многим обязан. Как тебя моя диспозиция?

Петр кивнул.

— Вполне.

— Тогда ужинать — и на боковую. Завтра начинаем новую жизнь, мужик. Вот увидишь — мы им еще покажем!..

* * *

Утром, ни свет ни заря, доктор поднял Петра с постели.

— Собирайся. На работу пора. Хватит баклуши бить. Завтрак уже готов. Кстати, ты когда в последний раз в зеркало смотрелся? Ага, не помнишь! Так пойди и взгляни — там, в ванной, зеркало есть.

Петр послушно направился в ванную комнату.

Из зеркала на него уставился мрачный, обросший тип с полуторамесячной щетиной, покрывавшей все его изможденное лицо. Петр невесело усмехнулся: фото с такими вот физиономиями обычно украшают плакаты «Их разыскивает милиция».

На пороге ванной появился доктор.

— Ну как, впечатляет? Хорош видок, не правда ли? Желания побриться не появилось?

Петр кивнул:

— Появилось.

— Тогда дерзай. Бритвенные принадлежности найдешь вот здесь.

Через четверть часа Петр, гладко выбритый и надушенный лосьоном, вошел в комнату. Доктор окинул его оценивающим взглядом и удовлетворенно кивнул.

— Порядок. Теперь хоть на человека похож стал. Лет двадцать как минимум сбросил. Садись за стол, мужик, времени у нас в обрез.

Когда с завтраком было покончено, доктор еще раз критически осмотрел своего постояльца и покачал головой.

— С рожей твоей мы разобрались, а вот прикид у тебя явно неважнецкий. В таком даже в нашей Богом забытой клинике появляться не рекомендуется. Значит так: я тебе кое что выдам из своего барахлишка, благо, у меня этого добра навалом, а ты запрячь свою гордость куда подальше и поживей одевайся. Как заработаешь — рассчитаешься. Понял? И не ерепенься, у тебя все равно выбора нет.

Петр возражать не стал, хотя идея доктора пришлась ему явно не по вкусу. Впрочем, тот был прав: другого выхода у него, действительно, не было. В своем бомжарском наряде он вряд ли мог появиться в городской больнице, куда его в качестве санитара собирался пристроить доктор.

В тот же день Петр был принят на работу и уже с полудня приступил к исполнению своих новых обязанностей.

Глава девятая

Пролетел ноябрь, а за ним и декабрь. Петр трудился в больнице, в поте лица добывая хлеб свой. Деньги, правда, платили небольшие, но на жизнь, как и предрекал доктор, хватало.

В клинике, каждый занятый своей работой, они почти не пересекались, однако вечерами, собираясь за кухонным столом на квартире у доктора, подробно обсуждали минувшие события и планы на будущее. Впрочем, событий за эти полтора-два месяца не было почти никаких. Память к Петру так и не вернулась, а сведения из городского УВД, на которые возлагал большие надежды доктор, пока не поступали. Каких именно сведений ждал доктор, Петр не знал, доктор же на его вопросы лишь лукаво щурился и подмигивал: мол, не торопи события, мужик, придет время — узнаешь.

Разговоры в основном вертелись вокруг той темной истории с вырезанной почкой и неизвестным мерзавцем, эту почку присвоившим.

— Я одного в толк не возьму, — говорил доктор, прохаживаясь по комнате, — почему они тебя не укокошили? Ведь куда было бы проще: пулю в затылок — и концы в воду. Уж тогда-то тебе язык точно никто развязать не смог бы. С мертвых, сам понимаешь, взятки гладки. Так? Так. А они почему-то пошли на риск. Спрашивается — зачем?

Петр пожал плечами.

— А леший их разберет — зачем…

— А ты думай, думай своим умишком, мужик, кумекай, шевели извилинами. Ну?

Петр снова пожал плечами.

— Да тут думай не думай, все одно выходит: слишком они уверены в себе, эти мерзавцы. Не боятся ничего, вот и пошли на такой риск. Видно, все у них схвачено, за все, как говорится, заплачено. Игру затеяли с живым человеком, как кошка с мышью: нет бы сразу сожрать, так нет, сначала надо помучить! Да и риска, если честно, нет никакого — я все равно ничего не помню.

— А вот это ты брось, мужик. Придет время — все вспомнишь, это я тебе обещаю.

Петр невесело усмехнулся и ничего не ответил.

— А насчет уверенности это ты верно подметил, — продолжал доктор с воодушевлением. — Сила, видать, есть у мерзавцев, и сила немалая. На больших бабках сидя, большими делами ворочают. Ну ничего, докопаемся мы до них, это уж как пить дать!.. Кстати, есть у меня для тебя одна новость. Снес я тут на днях твой паспорт в городскую управу, показать тамошним экспертам. Дай, думаю, проверю, не липовая ли твоя ксива. И знаешь, какое заключение дали эксперты? Ксива-то оказалась настоящей, самой что ни на есть подлинной!

— И что же из этого следует? Что я действительно Петр Суханов?

— Не спеши делать оргвыводы, мужик. Из этого пока ничего не следует. А все-таки сдается мне, что паспорт твой фальшивый. То есть состряпали-то его, действительно, в органах — по крайней мере, эксперты это установили, — но состряпали, похоже, на заказ.

— Догадываюсь, кто заказчик, — мрачно кивнул Петр.

— Вот-вот. Связи, видать, у них обширные, везде свои люди посажены. За хорошие бабки сейчас кого угодно купить можно. Понимаешь, куда я клоню?

Петр снова кивнул.

— А клоню я к тому, — продолжал доктор, — что ты, действительно, к Петру Суханову, похоже, никакого отношения не имеешь. Паспорт-то твой, понимаешь, с виду старенький, потрепанный, да и дата выдачи на нем стоит семилетней давности, а вот номерок-то свеженький, и серия из самых последних. Так-то вот, мужик.

Петр долго молчал, хмурил лоб, что-то пытаясь вспомнить.

— Я тут знаешь о чем подумал, — проговорил он наконец, растягивая слова. — В тот самый день, когда я вроде как бы очнулся, то есть впервые осознал себя Петром Сухановым — это было где-то в середине сентября, я стоял на улице и не мог понять, где я и кто я, — краем глаза я заметил машину, явно не из дешевых. Она прошмыгнула у меня за спиной и быстро скрылась в какой-то улочке. Тогда я не придал этому значения, но сейчас… Скажи, у вас в городе иномарки часто можно увидеть?

Глаза у доктора загорелись.

— Ни одной до сих пор не видел, — быстро сказал он. — Народ у нас бедный, не то что иномарка — старенький «жигуль», и тот нашему обывателю не по карману.

— А местные коммерсанты?

— Да какие они коммерсанты! — махнул рукой доктор. — Едва-едва концы с концами сводят. Не до жиру им. Нет, некому здесь на иномарках разъезжать, это уж я тебе как старожил заявляю. А чужие к нам не заезжают, тем более на иномарках.

— Вот и выходит, что меня на той самой машине привезли, — нахмурился Петр. — Привезли — и прямо на улице бросили.

— Вполне вероятно, — задумчиво произнес доктор. — Я бы сказал, не бросили, а просто-напросто выбросили. На обочину. Сунули в зубы липовый паспорт, запудрили мозги легендой о Петре Суханове — и выбросили. А там… выбирайся, мол, сам. Похоже?

— Похоже, — кивнул Петр мрачно. — Расклад вроде верный.

— Вот и будем придерживаться этого расклада. Тем более, что он хорошо вписывается в нашу версию о богатом мерзавце, позарившемся на твою почку.

Спать легли уже заполночь. А наутро снова отправились на работу в городскую клинику.

Ежедневные беседы, вертевшиеся всегда вокруг одной и той же темы, заметно сблизили их. Петр оттаял и перестал дуться на своего спасителя, в его отношениях с доктором наметилось какое-то молчаливое взаимопонимание и взаимодоверие: они понимали друг друга с полуслова, полувзгляда, полунамека.

Курить Петр так и не бросил и вскоре дымил уже как паровоз. «Горбатого могила исправит», — махнул на него рукой доктор. Правда, здоровье Петра заметно поправилось и продолжало быстро улучшаться с каждым днем, несмотря на вернувшееся пристрастие к табаку: видно, запас жизненных сил у него был слишком велик. А вот пить они с доктором стали значительно меньше: выпьют, бывало, грамм по сто после работы, для поддержания беседы, да и то не каждый день. Так и тянулись дни однообразной чередой, не принося ничего нового. Но оба знали: что-то должно произойти. Что-то, что в корне изменит их судьбу.

Постепенно между ними завязалась крепкая дружба.

Глава десятая

Накануне Нового года от доктора поступило неожиданное предложение: отметить праздник в «бомжеубежище», на свежем воздухе, среди старых знакомых-бомжей. Тем более, что к концу декабря столбик термометра сильно подскочил вверх и замер примерно на отметке «минус пять». После лютых, трескучих морозов в ноябре и первой половине декабря стало казаться, что вот-вот грянет весна.

Петр горячо поддержал идею доктора. Встреча новогодних праздников под открытым небом, в кругу бездомных бродяг, явно пришлась ему по сердцу: если честно, где-то в глубине души он скучал по этим несчастным оборванцам, особенно по деду Евсею и полковнику Коле.

С аванса купили десять бутылок водки, пять бутылок шампанского, два ящика пива, несколько батонов колбасы, три трехлитровые банки соленых огурцов, полмешка хлеба, яблок, мандаринов и еще целую кучу всякой всячины, в том числе несколько упаковок бенгальских огней. В одну из ночей, где-то суток за двое-трое до Нового года, доктор отлучился в ближайший лесок и приволок оттуда пушистую елку.

— Новый год без елки, — назидательно заметил он, — все равно что Испания без корриды.

Потом выгреб с антресолей целую гору каких-то пыльных коробок, в одной из которых обнаружились старые елочные игрушки, мишура и даже стеклянная пятиконечная звезда с отбитым лучом, которую доктор решил водрузить на самую макушку елки. Словом, приготовления шли полным ходом.

В последний день старого года у кого-то из знакомых он одолжил старенький «рафик», в который они и погрузили все приготовленное добро.

В девять вечера тридцать первого декабря их «рафик» уже подруливал к «району высадки».

«Бомжеубежище» в ту предновогоднюю ночь представляло собой унылое зрелище. Белое заснеженное поле было усеяно огоньками костров, у которых грудились бездомные бедолаги; где-то заунывно скулила гармошка. Атмосфера, царившая в этом забытом Богом уголке, была далека от праздничной. Этим несчастным было не до веселья: прошел еще один год, мрачный, тяжелый, для многих оказавшийся последним, а следом накатывал другой, не обещавший никаких перемен к лучшему. Да и откуда этим переменам взяться? Они знали: многие из них не переживут эту зиму. Нет, не веселье и праздничное настроение — безысходность, пьяное отупение, чувство никому-не-нужности, забытости, заброшенности, безнадеги царили здесь, в этом последнем земном пристанище опустившихся, потерявших человеческий облик существ.

Слегка припорашивал легкий мягкий снежок. Ночь стояла темная, беззвездная, в двух шагах от костра человек терялся во тьме, словно его никогда и не было.

— Да-а, — протянул доктор, окидывая взглядом заснеженную равнину, — здесь явно праздником не пахнет. Ну ничего, сейчас мы их расшевелим.

Он остановил машину у того самого костра, где обычно коротали долгие ночи дед Евсей, полковник Коля и двое-трое других бомжей. На фоне пламени четко вырисовывались несколько бесформенных фигур.

Доктор с Петром вышли из «рафика».

— Гостей не ждете? — весело крикнул доктор.

— Э, кто это к нам пожаловал? — донесся от костра голос одного из бродяг, в котором Петр признал бывшего полковника КГБ.

— А вот догадайся! — отозвался доктор.

Они уже были у костра. Неверные, подрагивающие отблески пламени легли на их лица.

— Так это же наш доктор! — радостно воскликнул второй бомж, которым оказался дед Евсей. — Вот так сюрприз! А это кто еще с ним? Ба, да это же Петька!

Старик вскочил и бросился в объятия Петра. А тот, растерявшийся, растроганный до глубины души, глупо улыбался и мягко похлопывал деда Евсея по спине.

— Жив, подлец, жив! — лопотал старик, шмыгая носом. — Рад, чертовски рад тебя видеть, Петенька. Порадовал старика, ох как порадовал. Прикипел я к тебе, сам не знаю за что. Думал, и не свидимся боле.

Полковник Коля с трудом оторвал старика от Петра и в свою очередь облапил того своими огромными ручищами.

— Вот это по-нашему, мужики, — гудел он, скаля свое широкое лицо в добродушной улыбке. — Люблю вас за это.

Обмен приветствиями продолжался еще минут десять. Привлеченные шумом, к костру постепенно подтягивались другие бомжи, и вскоре вокруг доктора и Петра сгрудилось около двух десятков бродяг. Каждому хотелось лично поздороваться с вновь прибывшими.

— А теперь, братва, — крикнул доктор, когда церемония приветствия подошла к концу, — выгружайте все из этой тачки. Это все ваше. Сегодня мы будем гулять. Кто сказал, что мы чужие на этом празднике жизни?..

Дважды повторять не пришлось. «Рафик» опустел в считанные минуты. Вскоре у костра уже красовалась новогодняя елка, наряженная и украшенная лично доктором. Тут же сложили съестные припасы и выпивку.