— Каюты все получили? — продолжал Андрей Константинович суровый допрос. — Сапоги почистили? Койки заправили? Подшились? Инга Ивановна, не икайте так вызывающе — меня этим не напугать, я в детстве на крокодила с рогаткой ходил.

— Оно и видно, — буркнула Инга, отворачиваясь.

Анжела отложила в сторону вязание и подошла к полковнику. Обняв его за шею, что-то горячо зашептала на ухо. Тот согласно кивнул и вслед за нею вышел из кают-компании. Взоры всех устремились на Настю, которая пожала плечами:

— Ну, может, койку командирскую проверить пошли. Первейшее дело!

Евдокия, ее сестра, досадливо поморщилась, но ничего не сказала. Зато неожиданно оживилась графиня де Лаваль. Отложив в сторону книгу, она уставилась на Ростислава и томно проговорила:

— А остальные койки проверили?

Каманин, ни на кого не глядя, равнодушно изрек:

— Вот некоторые особи, изображая из себя страшно озабоченных, на самом деле беспокоятся о нездоровой обстановке в коллективе. Если человеку сильно хочется потешить беса, то он тихонько идет и его тешит. Татьяна!

Графиня от громового каманинского голоса вздрогнула и выронила книгу. Ростислав по рангу был вторым после Андрея Константиновича, поэтому хамить ему не следовало. Она лишь нервно пожала плечами:

— При чем здесь я? Я так, вообще...

В кают-компанию ворвался Денис.

— Эй, черти, человек за бортом! Пойдем, сейчас потеха будет.

Костик и Шевенко бросились за ним. Остальные продолжали наслаждаться различными проявлениями качки. Выскочив на палубу, наши герои обнаружили, что шторм почти утих, и волны уже не так бессистемно бросаются друг на друга. Мокрая палуба производила тягостное впечатление. У левого борта два Ревенанта деловито вытаскивали из объятий Нептуна смуглолицего бородатого человека. Он уцепился за спасательный круг, и теперь его подтаскивали до уровня палубы.

— Вот тебе и Африка! — сказал Денис. — Первый встречный оказывается типичным франком!

— Такой погодой негры дома сидят — телевизор смотрят, — поцокал языком Костя, — лишь проходимцы всякие шатаются.

Между тем человека уже втащили на палубу, где он и распластался. Мокрый, изнеможенный и до одури прекрасный. Насчет последнего, правда, Андрей Константинович сильно преувеличил, но остальное было правдой.

— Gracias![11] — сказал первым делом спасенный, когда обрел способность говорить.

— No problem, amigo! — приветливо отозвался полковник. — Bueno dias![12]

— Der Striche mich nimm, wer Sie solche?[13] — изумился спасенный.

— Позвольте, товарищ полковник, — вмешался Денис, — мы с ним на немецком пообщаемся.

Присев на корточки перед бедолагой, он ответил:

— Den Kreuzer «Orion», Russland. Wer Sie und woher?[14]

— Marcusus Lechche. aus Venenig, — представился спасенный. — Unsere Brigg ist zum Grund neben der Stunde ruckwartsgegangen. Mich hat fur Bord fur die Minute bis zu demhinausgeworfen ist da aller dass es mir bekannt ist[15].

— Чего он говорит? — нетерпеливо спросил Андрей Константинович. — Кто он такой?

— Венецианский торговец Марко Лечче. Их корабль затонул час назад.

— Ладно, если хочет, мы его подбросим до Сиракузы, но на большее пусть не рассчитывает.

— Wir werden Sie bis zu Syrakus anffihren[16], — перевел Денис.

— Ihnen werde ich sehr dankbar sein![17] — с жаром воскликнул Марко и потерял сознание.

— Где там эти близняшки? — вознегодовал Волков-старший. — Пора «Дело врачей» заводить! Костя, ну-ка бегом сюда младшую маму!

Сын сорвался с места и исчез — только звездочки блеснули на погонах. Денис Булдаков принялся вытаскивать потерявшего сознание Марко из спасательного круга с белой надписью «Orion», а полковник молча помогал ему. Вдвоем им удалось перетащить неожиданно тяжелое тело венецианского купца в кормовую рубку и уложить на жесткую кушетку. Вскоре прибежала запыхавшаяся Настя.

— Я думала, мой муж отдыхает в каюте командирской, а он тут... Ну-ка, ну-ка! Невредно его было бы на камбуз...

— Куда?! — в один голос воскликнули капитан с полковником. — Может, в лазарет?

— А я куда сказала? — Настя еще не привыкла к морским терминам, поэтому ляпы допускала сплошь и рядом. К счастью, подошла Дуня и окинула больного цепким знахарским взглядом.

— Андрей, прикажи истуканам, чтобы отнесли его в лазарет. Пока он со смеху не помер. Настя! Дашь ему, как очнется, пустырника настойки граммов сто пятьдесят, и пусть отдыхает. Я вечером его осмотрю.

«Истуканами» Евдокия называла Ревенантов. Сколько ей ни объясняли, она ни в какую не соглашалась считать их обычными людьми. «Зомби», «Навьи», «Умруны», «Мавки» — как она их только не обзывала.

Мужчин она к себе вообще не подпускала вот уже десять лет. Со смертью Володи что-то надломилось в ее душе, и она уже больше не была такой сорвиголовой, как раньше. Ратибор боялся, чтобы она не ушла в монастырь, о чем неоднократно с ней разговаривал и отговаривал. Но она только и сказала: «Тятя, мне плохо, а не тошно!» — и на полгода ушла в лес — к деду.

Старый волхв постарался снабдить внучку хотя бы необходимым набором знаний из арсенала травника — он охотнее возился с Романом. Семилетнего правнука дед обучал всерьез и со всем прилежанием, говоря, что в мальчугане дремлют могучие силы, которые стоит только разбудить и направить в нужное русло. Хотя малыш ему и не был правнуком по крови, ибо приходился сыном Андрею и Анжеле, но старый Боримир твердил что-то про неземные связи и прочую в таких случаях сообщаемую ерунду. В живописи вилами по воде колдуны и знахари не имеют себе равных.

Два Ревенанта с носилками забрали Марко и унесли в лазарет. Анастасия ушла следом, Евдокия осталась вдвоем с Андреем. Капитан Булдаков помчался в кают-компанию сообщать последние новости.

— Ну, как тебе Авдотья, новый мир? — спросил свояченицу полковник, приобняв за плечи.

— Ох, Андрюша, ты полагаешь, что нас уже возможно чем-нибудь удивить? Столько всего навидалась за эти десять лет, что и удивляться разучилась. Разве что негра из сказок вживую не видала...

— Попросить капитана пристать к берегу? Там добра этого...

— Перестань! — Она мягко взяла его за руку. — Я ведь не это имела в виду. Андрей, скажи, зачем нам это нужно? Зачем лезть к чужим людям, учить их жить, исполнять наши желания, зачем? Может, их собственный мир не настолько плох, чтобы его переделывать!

Андрей Константинович глянул в строгие глаза.

— Не тебе объяснять концепцию разумной жизни. Борьба противоположностей: черное — белое, плохое — хорошее, кислое — сладкое.

— Умное — глупое! — продолжила Дуня. — И что?

Волков отвел глаза.

— Есть такое понятие, Дуняша, — энтропия системы. Своеобразный показатель вероятности пребывания системы в данном состоянии. Понимаешь?

— Я изучала начала физики. Какие-то там термодинамические процессы...

— Термином «энтропия» пользуются не только физики. Так вот. Система «Земля-Унтерзонне-Гея» сейчас находится в весьма неуравновешенном состоянии.

— Почему? — перебила Дуня его непроизвольным возгласом.

— Ты не была на Земле. Там хреново. Слишком много насилия и несправедливости. Хранитель говорит, что от Земли в Космос идет мощное излучение темной энергии, привлекающее соответствующие формы жизни. За последнее тысячелетие этот район галактики стал нестабилен. Становятся возможными различные катаклизмы и прочие проявления нестабильности.

— А мы при чем? Нас ведь отправили сюда!

— Погоди, не перебивай. Насколько я понял, хотя мне и не сказали, наше появление у вас — своего рода клизма...

— Ну уж сказанул!

— Да, клизма! Хранитель признал, что Унтерзонне является нейтралью — золотой серединой, где темного и светлого поровну...

Дуня внезапно шлепнула себя по лбу.

— Ты хочешь сказать, что мы должны превратить Гею в некий плацдарм для светлых сил!

Лицо Андрея просияло.

— Именно. Естественно, мне прямо так не сказали, но задача ясна.

— Погоди! Если у вас на Земле — Ад, у нас — Чистилище, то мы должны на Гее построить Рай?

— Э, нет! Мои предки тоже строили Рай, но получилось нечто иное. Мы должны компенсировать темную энергию Земли. Это вроде как батарейка: если есть минус, то должен быть и плюс. Без противоположного полюса не будет тока!

— То есть жизни? — неуверенно предположила Евдокия.

— Совершенно верно! Примитивно, но понятно! Кухарка не может хорошо управлять государством, если у нее на кухне бардак! А у нас вроде как есть опыт Унтерзонне. Хранитель хотел быть уверен, что его представитель в горячке не наломает дров... Ну и хитрая же лиса! Знал, кого посылать.

Дуня обрадовалась за Андрея и ласково поцеловала его в щеку. Тот неожиданно смутился этим проявлением сестринской любви и пробормотал:

— Хорошая ты баба Евдокия, да замуж тебя не за кого выдать!

— Дурень ты, Андрей, хоть и начальник. — Женщина фыркнула, повернулась и побежала вдоль по палубе.

— Ты куда? — крикнул ей вслед полковник, но ему никто не ответил. Тогда он хлебнул из своей плоской фляжки глоток коньяку и отправился на мостик, где одноглазый Нельсон огорченно крутил верньеры настройки радиоприемника.

— Адмирал, — произнес Андрей Константинович, — «Маяк» появится еще не скоро...

— Да я, гере командующий, на предмет погоды интересовался.

Волков моментально вспомнил, для чего Попов в конце девятнадцатого века придумал радио.

— И как? — тут же спросил он.

— Воздух пропитан электричеством, — емко ответил капитан, — словно мы в обмотке гигантского трансформатора. Сейчас вдарит.

Волков пожал плечами.

— Я читал, что на Индийском океане грозы — явление нередкое. — Нельсон криво ухмыльнулся.

— Гере командующий, за свою до и послежизненную карьеру я видел такое, что меня трудно удивить, но поверьте моему опыту — это не простой шторм. Налицо изменение энтропии, о которой вы не так давно упоминали. Незначительное изменение, но менее крепкой, чем «Орион», посудине уже бы пришел конец. Мы своим появлением вызвали сильные возмущения в экосистеме.

— И как вы считаете, капитан, долго ли это будет продолжаться? — Досада на лице полковника превратила его лицо в нечто забавное. Нельсон невольно усмехнулся.

— Я в первый раз на крейсере прохожу сквозь Портал. Могу высказать только предположение, что нужно врубать «Самый полный» и уносить отсюда ноги...

— Тогда, черт возьми, капитан, действуйте!

Одноглазый Ревенант Первой статьи отдал честь и врубил телеграф на «Самый полный». «Орион», обладающий огромной инертностью, задрожал всем корпусом и неуловимо принялся наращивать скорость. Вот лаг показал тридцать узлов... тридцать три... тридцать шесть... тридцать девять!

— Прошу вас, гере командующий, распорядиться, чтобы никто не выходил на палубу! — прокричал Нельсон через шум резонирующей обшивки. — Через десять минут я врублю форсаж!

Послышался гнусавый свисток боцманской дудки — команда занимала места согласно боевому расчету. Ход на форсаже со скоростью пятьдесят пять узлов приравнивался к готовности номер один. Полковник кивнул головой и вышел на палубу. Ураганный ветер едва не свалил его с ног. Один из Ревенантов, обвязанный фалом, помог ему добраться до входа на нижнюю палубу и тотчас поспешил обратно.

Внизу было гораздо тише. Ветра, естественно, не было тоже. Оправив мундир, Андрей Константинович вошел в кают-компанию. Все были в сборе, кроме Анастасии, которая находилась в лазарете и ухаживала за неожиданным гостем. По переговорному устройству полковник связался с главной рубкой и проинформировал капитана, что по палубе никто не шляется и его люди все на месте.

— В течение сегодняшнего дня пределы нижней палубы покидать запрещается! — закончив разговор с Нельсоном, изрек Волков. — «Мерседес» уходит от погони.

— Что такое, командир? — всполошился Шура Лютиков. Он испуганно подскочил к иллюминатору и вгляделся в туманный и облачный горизонт.

— За нами гонится Великий Кракен, — пошутил командир. — Нептун готов отдать зверюшку в хорошие руки, благо с морды не капает, ест все и особенно любит прапорщиков.

Лютиков нервно засмеялся.

— Вы все шутите! — нежно сказал он фразу, часто извлекаемую никудышными подчиненными. — А на самом деле?

— А на самом деле при скорости сто километров в час вам на палубе делать нечего. Лютикова запрет не касается — если его и сдует с крейсера, акулы хорошо поужинают. Отряд же потери бойца не заметит.

Шура обиделся, достал из кармана детскую игрушку «Тетрис» и принялся наяривать. В самом уютном углу кают-компании, где стоял камин, уселся Кеша Симонов и бренчал на гитаре для благодарных слушателей песенку про то, как «Снег кружится». Его слушали человек восемь. Остальные, услыхав, что «кина не будет», разбрелись по своим каютам.

На юге, в помещении лазарета, сестры милосердия колдовали над несчастным Марко. Анастасия, в плотно обтягивающих упругий зад джинсах, ставила венецианцу капельницу. Евдокия скептически смотрела, как восставший духом Марко пялится на сестренкины прелести, а затем заявила:

— По-моему, больной идет на поправку — рефлексы в норме. — Она обратила внимание Анастасии на стоящее зонтиком одеяло. Настя прыснула и заалелась.

— Скромнее одеваться надо, — продолжала свою мысль Дуня, — я читала, что в это время считалось модным оголять верхнюю часть туловища, а нижнюю прикрывать юбками. И не дай бог кому хоть увидеть даже пятку!

— Как у меня, кстати, с пятками, — хмыкнула Настя, закрепив пластырем иглу, — сексуальные?

— Mein Gott! Ich wahrscheinlich im Paradies![18] — внезапно произнес Марко и сделал попытку ухватить Настю за зад.

— Beruhige sich. Nicht jenes wirst Du in die Holle geraten![19] — шлепнула его по лапам госпожа Волкова. — Касторки ему дать, что ли...

— Ich bitte die Verzeihungen, wollte nicht kranken[20], — взмолился бедолага и убрал руки под одеяло, не скрывавшее его грязных мыслей.

— Пойдем, Авдотья, — фыркнула Настя, — пусть гусю шею точит.

— Чего? — не поняла сестра. Та ей прошептала на ушко. Дуня стала пунцовой.

— Ауфидерзейн, калека! — сказала она, закрывая дверь лазарета.

Под вечер выбрались из области низкого давления, где свирепствовал жестокий шторм. Нельсон сдал вахту второму штурману и выпил рюмку коньяка за очередной адмиральский час.