Прошла пара минут. В траве трещали кузнечики; позади них тихо шелестели деревья.
— Я сочувствую горю, — сказала она. — Такие летние ночи располагают к этому.
Он не ответил, а слабым жестом указал на противоположный берег, мирно лежавший во мраке.
— Я сидел там недавно, — сказал он.
— Когда ушли от меня? — спросила она.
Он только кивнул головой.
Но потом вздрогнул внезапно, зарыдал, испустил вопль, жалобный вопль, в котором слышалось все-таки избавление, и медленно опустился перед ней на колени. Он коснулся рукой ее руки, лежавшей рядом с ним на скамейке, и в то время, как он стиснул ее и потянулся к другой, в то время, как этот маленький, горбатый человек, дрожа и рыдая, стоял перед ней на коленях и прятал свое лицо в складках ее платья, с уст его нечеловеческим, прерывающимся голосом срывались слова:
— Вы же ведь знаете… Ты… ты… Я больше не в силах… Боже мой… Боже мой…
Она не отстранила его, но и не склонилась к нему. Она сидела выпрямившись, откинувшись немного назад, и ее маленькие, близко расположенные друг к другу глаза, в которых отражалось, казалось, влажное сияние воды, пристально и неподвижно смотрели куда-то мимо него, в темную даль.
Вдруг, совершенно неожиданно, с коротким, гордым, презрительным смехом она вырвала свои руки из его горячих пальцев, схватила его за плечо, толкнула, повалила наземь, вскочила с места и исчезла во мраке аллеи.
Он лежал лицом в траве, оглушенный, разбитый; тело его ежеминутно извивалось от судорожных вздрагиваний. Наконец, сделав усилие, он поднялся, прошел два шага, но опять рухнул на землю, у самой воды.
Что происходило в нем в эту минуту? Быть может, сладострастная злоба, которую чувствовал он перед ее унижающим взглядом, выродилась теперь, когда он, отброшенный ею, как собака, лежал на земле, в безумную ярость, которая должна была прорваться наружу, хотя бы против него самого… а, может быть, и отвращение к себе самому вселяло в него жгучее желание уничтожить себя, разорвать на куски…
Ползя на животе, он подвинулся немного вперед, поднял туловище и опустился в воду.
Головы он больше не поднял; не поднял и ног, которые продолжали лежать на берегу.
При всплеске воды кузнечики на мгновение смолкли. Но потом опять затрещали. Парк тихо шуршал, а в длинной аллее звучал сдавленный хохот.
Поделиться книгой: