Я подбежал к нему. Он задыхался, открывал и закрывал глаза, терял сознание на какой-то миг, потом огладывался вокруг себя. "Я никого не убивал, - прошептал он, - я убил себя. Те, кто умер, не были убиты мной; они умерли, потому что их жизнь закончилась, ведь каждый из них прожил по миллиону лет. Чего еще они могли просить от жизни? Я тоже прожил миллион лет. Я видел вас при вашем первом рождении; вы не знаете, что вы рождались несколько раз, бессчетное число раз и что вы старый... старый, такой же старый как и большая пирамида".

Его взгляд помутнел, казалось, что он перенесся в мир иной. Он смотрел на меня так, словно сквозь меня он видел пустоту.

8

Состояние Дамиана было довольно странным. Кома? Конечно же, нет, поскольку он казался совершенно в здравом уме и рассудке; в глазах его был какой-то странный блеск. Те предметы, на которые он смотрел, казалось, сообщали о себе непривычные формы и значения. Он смотрел на меня, улыбаясь, как дитя.

- Каким именем мне вас называть, - прошептал он, - ведь у вас не одно имя, а более тысячи имен. Назвать ли вас тем именем, которое вы носили во времена мамелюков? Или во времена турков-османов или во времена Фатимидов? Вы можете представить себе, что в те времена вас звали Бахлуль эль-Халаби?

Он расхохотался. Мне показалось, что это, хотя и странное имя, было мне знакомо.

- Бахлуль, - продолжал он, улыбаясь, - Бахлуль... Вообразите себе немного. Поскольку на самом деле вы были шутом-бахлулем у халифа, именно шутом! Который прыгал перед халифом, чтобы позабавить его. Вы были малнького роста, не выше моего плеча. Да, да! У меня и сейчас в глазах стоит, какие штуки вы выделывали в прошлом. (Он снова расхохотался). Вы были так милы, Бахлуль!

Потом, взглянув на меня совсем по-другому, он сказал:

- Господин Дауд, получивший докторскую степень в Берлинском университете по хирургии мозга! Уважаемый ученый, при приближении которого все встают, едва завидев его. Как он далек от того шута халифа! Какая долгая у каждого из нас история. История длиной в один миллион лет. Не хотелось бы вам прожить один миллион лет? Тот, кто принимает эликсир, который есть у меня, может жить миллион лет, переживать давно прошедшее прошлое и листать все страницы истории. Какая чудесная вещь мозг! Вы специализировались на хирургии мозга, но, как и все специалисты, вы ничего не понимаете. Мозг это мир, не имеющий начала, свод архивов, реестр, огромный справочник; каждый день истории извечно сохраняется на листе вашего мозга. С самого начала жизни каждый день писан туда, листок за листком...

Не хотите ли вы пролистать одну за другой ваши собственные страницы? Не хотелось бы вам пережить историю всех времен?

Он на мгновение умолк, обхватил голову руками и взгляд у него был исполнен боли. Взор его затуманился; он снова стал задыхаться; зрачки его расширились; слова слетали с его губ подобно слабому прерывистому свисту.

- Больше никакой надежды... Я умру... Я... умираю... Свет меркнет у меня в глазах... мир погружается во мрак... мрак... свет... свет... Доктор Дауд... эликсир... лучи... лу...

Он схватил себя за шею и стал извиваться, словно чья-то рука душила его. Он сказал свистящим шепотом:

- Я никого не убивал, - силился он крикнуть. Я говорю вам, что я никого не убивал. Я даровал каждому миллион лет... миллион лет... Настоящая жертва - это я, я, который умирает сейчас, не находя для себя ни одного мгновения, ни единого мгновения, чтобы жить... Дауд, эликсир...

Я прижал его к груди. Мой язык, который парализовало от страха, наконец развязался:

- Где этот эликсир?

- Эликс...

- Его формула?

Он замолчал, закрыл глаза. Я с силой тряхнул его.

- Его формула, - вскричал я, - заклинаю тебя!

- Его форм... форм.. форм, - пробормотал он.

Потом, откинув голову назад, он угас. Он был мертв! Я не мог этому поверить. Я коснулся его глаз: в них больше не было блеска. Остекленевшие зрачки уставились в пустоту.

Жизнь Дамиана действительно завершилась. Моя последняя надежда умерла у него на устах.

Я с ужасом огляделся вокруг. В одну секунду я осознал страшную истину. Я был единственным наследником этой тайны. Никто, кроме меня, не знал жизни и смерти Дамиана. Как я должен себя вести? Я был с трупом на вилле, находящейся на проселочной дороге. И в тот момент во мне. К моему удивлению, проснулся врач. Невозможно было добиться от Дамиана ни единого слова, но здесь было его тело, у меня был его мозг. Я мог одним взмахом скальпеля узнать, что такого было в этому мозгу, способном видеть прошлое и проникать сквозь завесу времени. Мне, как ученому, следовало что-то предпринять. Тогда мне показалось, что время проходило подобно скорому поезду, колеса которого размалывали меня. Надо было действовать как можно скорее, пока не затвердели ткани. Я взглянул на лоток с инструментами и на скальпель, которым, часом раньше был разрезан тот самый паук. Мое научное любопытство было сильнее моего страха. Я взял скальпель и, не теряя больше времени, принялся за дело. Мне нужна была пилка для костей. В лотке их было несколько. Число их уже само по себе свидетельствовало о том, что Дамиан довольно часто производил подобные операции. Спустя полчаса напряженной работы мне удалось достигнуть мозга. Явно произошел прилив крови к мозгу: кровеносные сосуды его были явно расширены.

Первое, что я заметил, сделав продольный разрез мозга, это был размер шишковидной железы: она была в три раза больше обычной. Я с большой осторожностью извлек ее и положил в соляной раствор. Вся тайна заключалась в этой небольшой железе, величиной с зернышко люпина.

Я почувствовал, что то, что мне оставалось сделать было едва ли не самым трудным: я должен был сделать срезы и рассмотреть их под микроскопом, чтобы удостовериться в тех изменениях, которые произошли в этих клетках. Я знал, что найду все необходимые для этого инструменты: Дамиан неизбежно должен был пользоваться ими каждый раз.

Я не ошибся. В углу находился современный инструмент для получения необходимых срезов. Все было у меня под рукой, словно Дамиан знал, что мне это понадобится. Я получил несколько срезов, которые я подкрасил, чтобы исследовать их при помощи микроскопа. Первый срез, который я рассматривал, представил мне знакомую картину. Клетки очень походили на раковые. Никакого сомнения в том, что это было именно то, что я увидел в микроскоп в квартире № 15 по улице Ибн аль-Валид. Тогда я подумал, что речь идет о зародышевой ткани. Но это было не так, это был срез шишковидной железы. Рак? Нет, поскольку не было деления в клетках. Единственной общей точкой с раком была живучесть клеток, скорость их роста и их жадность к красящему веществу. Клетки шишковидной железы были в состоянии сильной активности, и ничего более.

Я уверен, что Дамиан добился этого результата при помощи эликсира, который он впрыскивал себе и при помощи лучей, которые он не раз использовал в качестве возбудителя. Я начал кое-что понимать. Но каким образом Дамиан получал свой эликсир из экстрактов раскрывающихся почек, паучьих желез и сперматозоидов? В чем именно состояла химическая обработка? В тех записи, которые он оставил, содержались подробности в зашифрованном виде. И тот, кто знал ключ к шифру, навсегда умолк. В любом случае, эликсир был здесь, и, может быть, можно было проанализировать его и свести к составляющим его элементам. Здесь был также аппарат для производства лучей; технически было возможно понять, как он устроен. Сколько надежд! Но было и другое, что, по моему мнению, было куда важнее, чем все эти надежды; более ценный опыт, чем все эти химические опыты... живой опыт.. Чтобы я попробовал! Чтобы я сам пережил опыт этой игры... Чтобы я прожил миллион лет, чтобы я увидел прошлое!

Вся эта идея пугала меня, сковывала мою волю и одолевала мои чувства. Я забыл обо всем и помнил лишь об одном: принять эликсир и направить на себя эти магические лучи, чтобы увидеть то, чего не видели ничьи глаза, и услышать то, чего не слышали ничьи уши. Съесть плод с запретного дерева... древа познания... и проникнуть в обетованный рай!

Я буквально растворился в этой идее; она затмила мой разум. Я был точно ребенок перед великолепным пирогом, о котором он знает, что тот отравлен, но, истекая слюной, хочет непременно попробовать его! Движимый непреодолимым инстинктом, похожим на ту самую силу, которая привлекла Адама к яблоку, я почувствовал, что судьба схватила меня. Все мои живые силы несли меня к этой тайне. Да, я хотел жить миллион лет, рождаться миллион раз, познать подобное бессмертие.

Спонтанным жестом я наполнил шприц голубой жидкостью и воткнул его себе в вену. По мере того, как его содержимое медленно смешивалось с моей кровью, я испытал какое-то свежее ощущение, неясное оживление, словно дрожание листьев под весенней росой... состояние пробуждения... порыв... опьянение... силу, расцвет, подобный распусканию почек. Странное чувство новизны, стремление ко всему сразу, поскольку, в моих глазах, все казалось предназначенным для того, чтобы привлекать меня. Нектар, очищенный источниками счастья!

Зазвонил таймер. Я вспомнил о десяти минутах. У меня было десять минут для того, чтобы подготовиться для приема радиации. Мои медицинские познания и мой опыт в антропометрии черепа помогли мне установить компас и тонкие рычаги аппарата, зафиксировать три катодных трубки на точное место в отношении моей головы таким образом, что пучки лучей могли скреститься в центре мозга, на шишковидной железе. Затем я нажал на кнопки вольтметра и амперметра, мне оставалось лишь нажать на красную кнопку, чтобы начать начало конца.

С безграничной страстью, точно речь шла о губах самой прекрасной женщины, я нажал на кнопку. Трубки слабо вспыхнули, и раздался глухой свист.

9.

То, что произошло, невозможно описать никакими словами. Любой словарь оказался бы здесь бессилен. Если я говорю, что меня охватил ужас, то этот "ужас" не имел ничего общего с тем, что знаком и привычен нам - он был другого рода, не имеющий обозначения в обычном языке, мне казалось, что мозг мой испаряется, что разум улетучивается. Можно было бы сказать, что некая пелена приоткрылась над каким-то пугающим миром, над неким лабиринтом, где теряются все смыслы. Красное пыльное небо окутывало все; это был мир, где смешивались бесчисленные тени морей, гор и долины; древние города с мощеными улицами и сводами галерей: люди в давно устаревших одеждах; неясные голоса.

Этот внезапный переход сопровождался судорогами, которые связали мой язык, лишили меня дара речи, парализовали меня и я стал подобен двум широко открытым от удивления глазам, подобным двум дырам в гипсовой маске, устремленным в пустоту.

Но по мере того, как проходило время, меня стало охватывать другое ощущение, совершенно отличное от первого. Я начинал чувствовать, что этот странный мир, который открылся мне, не был совершенно непривычным. Он был, до некоторой степени, даже близким; я узнавал некоторые его стороны: это был более подлинный, более реальный мир, чем наш обычный. Мне почти удавалось называть предметы, которые я видел, останавливать людей, которые бежали в многочисленных потоках, называть их по имени. Это был мир и люди, которых я знал; мир, где я уже когда-то жил. Как мне описать его, чтобы вы могли представить это себе? Представьте себе мир, различные элементы которого пересекались бы друг с другом, образы которого переплетались бы, подобно разрисованным витражам, налагаемым один на другой: когда каждый образ позволяет видеть, благодаря своей прозрачности, те, которые находятся внизу. В каждом человеке можно было увидеть другого, третьего, четвертого и так до бесконечности. Были также звуки, цвета, события, время, эпохи и века в этих в этих кишащих людьми напластованных мирах. Однако, с точки рения разума это совсем не казалось неким смешением; каждый элемент здесь различался от другого, и что еще более любопытно, казался вразумительным и естественным.

В этом мире каждый индивид казался не изолированным, но множеством индивидов и лиц, подобно кадрам на киноленте, если ее рассматривать невооруженным глазом. В этом мире можно было увидеть не данного конкретного человека, но его историю на всем ее протяжении и его эпоху. В свою очередь время в этом пространстве улавливалось не интуитивно - оно имело свои конкретные и прекрасно видимые измерения. Это был ничуть не легендарный, а реальный подлинный мир. Некий мир, который знал меня так же хорошо, как и я его.

Вот среди бесконечной толпы идет какой-то человек, смотрит на меня, улыбается и называет меня по имени - Исаак. Да, именно так меня зовут Исаак. Я прекрасно знаю, что это мое имя. Мы идет вместе с ним пропустить стаканчик-другой в трактир, устроенный в каком-то старом доме. Я знаю это место, и трактир, и прислугу. Завидев меня, все приветствуют меня с улыбкой, которая выдает давнее знакомство. Мой приятель Дакран рассказывает мне о женщине, которую он купил на невольничьем рынке, о запахе ее пота, о ее пышных бедрах. Я смеюсь и пью; нам подают жареное мясо с пряностями, и мой приятель говорит мне: "Попробуй эти пряности, они преотличные, их привезли из Басры!"

И вдруг у входа в трактир слышится звон щита, кольчуги и оружия, затем крик, приглушенный стон и чьи-то быстрые шаги. Мы встаем, слегка пошатываясь. У двери испускает дух воин с перерезанным горлом. Я отнимаю руку, обагренную кровью, и вижу прямо перед собой вооруженного до зубов воина, который говорит мне: "Проклятый Исаак! Убийца! С твоих рук капает кровь!" Я оглядываюсь: мой спутник убежал, спасая свою шкуру.

- Проклятый Исаак! Торговец ядом! Ты - само проклятье для жителей Багдада.

- Друг мой, да смилуется над тобой Аллах, я торгую не ядами, а лекарственными растениями.

- Лекарственными растениями или же талисманами и заклинаниями? Неверный! Нечестивец!

- Я не занимаюсь чародейством; оставь меня, да смилуется над тобой Господь! Я - чужестранец, перс, я не из этих краев.

- Сегодня же вечером ты, перс-чужестранец, погостишь в тюрьме, а завтра предстанешь перед великим справедливым судьей, а послезавтра, если позволит Аллах, тебя зароют в землю!

- Клянусь Богом, я невиновен.

- Именем какого Бога, клянешься ты, неверный?

- О люди, я невиновен.

- Неверный! Перс!

- О люди, я невиновен.

Я кричу во все горло, целуя ему руки и ноги и дрожа от страха. Все напрасно. Я провожу ночь в тюрьме в кромешной тьме, сырость и холод пробирают меня до самых костей. Вокруг меня слышится чей-то храп, шорох передвигаемых предметов, кашель, хрип умирающих. Наутро перед судьей этот воин свидетельствует, что видел, как я убивал другого воина, и что руки мои были в крови. Судья приговаривает меня к смертной казни, и палач рубит мне голову перед дворцом Омейядов. Я умираю, но до бесконечности, поскольку в этом странном мире никто не заканчивает свою жизнь: все бесконечно возрождаются и вновь живут.

И вот уже я в " Монастыре Фиников ", в Синайской пустыне. Я - епископ Жан, добропорядочный святой отец, сердце которого преисполнено любви. Моя жизнь посвящена молитве и поклонению, пищей мне служат сухие финики и ячмень, дни мои проходят в созерцании и размышлении, со всех концов земли ко мне приходят люди за благословением. Жизнь, исполненная прощения. Нет... Нет, мне это не снилось. Когда палач рубил мне голову перед воротами дворца Омейядов, то, что я ощущал, не было кошмаром; я жил и умирал; моя жизнь была реальной, и мои страдания тоже.

В те мгновения, когда я вдруг вспоминал о себе, что я доктор Дауд, это было таким бледным образом, что казалось мне сном. Какое видение! Десятки раз я обнаруживал себя в стольких местах под десятками имен. Каждый раз я приходил в этот мир другим человеком, как действительно новый человек. Время во всей его полноте принадлежало мне, я проживал его день за днем; у каждого из этих дней была своя свежесть, своя нежность и своя горечь, словно он был первым и последним днем жизни.

Однажды вечером на базаре в Кордове я встретил прекрасную зеленоглазую Матильду. Она несла корзину с инжиром. Теплой апрельской ночью под луной мы побрели вместе, обняв друг друга за талию. Легкий ветерок уносил наш шепот. Как сладок поцелуй украдкой! Как нежна ласка дрожащих пальцев сплетающихся рук. И это оцепенение, это головокружение. И длинные косы. Этот аромат. Этот нежный шепот.

Что может сделать сабля, вонзенная в сердце того, кто познал любовь? Ничего. Он встретил ее и полюбил, а значить он полно прожил жизнь; смерть ничего у него не отнимет. Мы расходуем вечное достояние, которое никогда не иссякнет. Наша жизнь длится миллионы лет. Наш возраст равен возрасту звезд. Мы ничего не теряем; нет никакого смысла торопиться, стенать, сожалеть. Жизнь длинна, она вечна, и возможности - безграничны.

Ребенком я мечтал командовать армиями, которые я поведу на страны и города. Сердце мое колотилось от радости, когда я читал истории о Чингис-хане, Ганнибале и Александре Македонском. Мои стремления и надежды заставляли меня так страдать! Но если бы я открыл книгу моей жизни! Если бы я мог вернуться назад, чтобы увидеть все, что я видел сейчас! Крепостные стены осажденной Акры... пыль от битвы за Форт... блеск холодного оружия... И я, Ибн Хоза, отбиваюсь от противника, прислонясь спиной к крепостной стене, мое тело пронзенное кинжалами. И ворота Форта, уступившие катапультам, и наша победоносная армия, распространяющаяся внутри крепости как воды потопа. Я могу почти на ощупь узнать место каждой раны на моей груди, плечах, ногах. И боль как огонь пронзает мое тело под звуки барабанов, труб и рукоплесканий.

Как же заполнен этот мир! Я размышлял, погруженный в медитацию, когда вдруг мне показалось, что это зрелище стало отдаляться и тонуть в густом тумане. Это было похоже на занавес, опускавшийся над этим зрелишем и постепенно скрывавшем его.

Понемногу и я начал различать новые подробности: это была лаборатория Дамиана; вот и кресло, на котором я сидел, катодные трубки, аппарат для лучей с рычагами и счетчиками. Механизм остановился сам по себе. Все было отрегулировано автоматически на ограниченное время работы. Я посмотрел на часы: с тех пор, как я устроился в кресле, прошло полчаса. Таким образом, за эти полчаса я прожил сотни лет. Тридцать минут для всех этих событий, которые могли бы заполнить бессчетное количество томов. Я побывал, таким образом, в другом мире, который имел свой собственный отсчет времени и свои собственные нормы, мир, в котором одна минута содержала события многих лет. Какое великолепное открытие!

Мы являемся пленниками несчастных пустых минут, которые мы могли бы прожить как полноценные и богатые годы, если бы мы сумели освободиться, чтобы парить в воздухе этого иного мира. Как мы можем осуществить это? Как мы можем оставаться вечно в этом другом мире? Именно этот вопрос, судя по всему, и занимал Дамиана, именно на него он пытался ответить, погрузившись в эти химические исследования в надежде открыть секрет этого странного инструмента, называемого мозгом.. " Архивы, журнал", как говорил Дамиан. "Журнал или полные протоколы всего того, что произошло на земле с момента ее создания, оказывается записанным в клетки и нервы.

Как воскресить этот так хорошо заполненный журнал, подобно тому, как мы вспоминаем о каждой секунде наших ежедневных воспоминаний? Именно это чудо пытался сотворить Дамиан, используя свой удивительный эликсир.

10

Передо мной стояла трудная задача: узнать состав эликсира. Сначала я решил его подробно и методично проанализировать. Но этому препятствовало количество вещества, имевшееся у меня: всего двадцать кубических сантиметров. Что означало, что для опытов я могу довольствоваться всего лишь несколькими каплями. Кроме того, во мне жило и другое желание, неукротимое непреодолимое желание употребить это количество эликсира для того, чтобы прожить волшебную жизнь, которую он мне сулил, и вновь погрузиться в сладостный туман прошлого. Каждая капля несла в себе соблазнительную гарантию беспредельной, богатой событиями жизни.

Это желание превратилось в неутолимую страсть, которая поглощала меня целиком, преследовала меня и несомненно была гораздо сильнее, чем потребность в наркотике у заядлого наркомана. Какая-то сила невольно отводила мою руку, когда я протягивал ее к склянке с голубой жидкостью; в этот момент я ощущал, что она была слишком драгоценной и слишком священной для того, чтобы растрачивать ее под любым предлогом, даже если и для того, чтобы открыть истину. Существовала ли более дорогая истина, чем сама жизнь? Эта ценнейшая жидкость давала жизнь тому, кто использовал ее, и какую жизнь! сотни лет удовлетворения.

Из-за этого непреодолимого соблазна я стал совершенно безвольным человеком, от меня не осталось ничего кроме двух умоляющих, покорных и потерянных рук, протянутых к этой капле, предмету моих желаний. Этот унизительный зов проник в мою кровь, дошел до самого мозга костей, и породил в моей душе постоянную тревогу. Что будет, если жидкость закончится? Меня охватывало бешенство в тысячу раз более сильное, чем желание самки, сотрясающее тело быка. Удары кнута неистово обрушивались на меня.

Я вспомнил о Дамиане, бродящем по кладбищам, точно летучая мышь-вампир, в поисках этих проклятых капель. Какое безумие! Я понял тайну его сумасшедшего взгляда, когда он стоял перед мной, последний раз, неподвижно уставившись на склянку с этой жидкостью, которую я держал в руке. Глаза его буквально вылезли из орбит.

Нет, я никак не мог побороть в себе эту опустошающую страсть. Я, точно автомат, направился к склянке, наполнил шприц и вколол его себе в вену, дрожа от опьянения. Спустя десять минут я устроился перед аппаратом, я нажимал на кнопки, чтобы вновь погрузиться в сладостное бессознание. На этот раз настоящие кнуты полосовали мою голую спину, когда я с десятками других рабов вращал давильный камень маслодавильни. Когда, как и почему меня привели на это место? И в каком веке это происходило? Кто был этот хозяин, одетый в расшитые золотом одежды, который, ходя промеж нами лупил меня по спине с криком: "Работай, собака!".

Господи! Вот я больше не человек. Я бык с завязанными глазами; я реву как бык, хожу на четырех лапах, у меня есть копыта, я ем сено; у меня толстая шкура, все мои ощущения притуплены; для меня почти нет разницы между ударами кнута и ударами палкой. Мои заботы ограничены: есть, пить и обеспечивать продолжение рода, каким бы он ни был. В моей памяти ничего не задерживается, я не помню, как выглядят мои отпрыски, я не радуюсь и не печалюсь; и когда я голоден, максимум, что я могу сделать, - это наесться досыта. Наевшись вволю, я сплю и всегда глубоко. Никто из вас не спал сном быка. Если бы вы однажды испытали это, то вам захотелось бы стать похожими на меня. Это уникальная в своем роде вещь, этот сон, в котором словно превращаешься в каменную глыбу. Наши сердца дрожат при мысли о быке, которого режут, но это не так больно, как себе представляют: зубная боль порой мучит куда больше.

То, что я испытал как ощущение вокруг моей шеи, когда меня обезглавливали, был смягченной и такой короткой болью; и после все было кончено. Нет, ничто никогда не кончается в этом мире. И вот я снова живой. На этот раз я уже больше не бык; я даже не знаю, чем я в точности являюсь. Я знаю только, что я нахожусь в густом лесу, здесь растут огромные деревья, а земля покрыта болотами. Болота, болота повсюду. Вокруг меня нет никакого шума, кроме завывания ветра. Идут проливные дожди, воздух точно заплесневел от сырости. Вода в болотах теплая; время от времени на ее поверхности появляются пузыри фосфорицирующего газа; листья деревьев имеют странные формы, похожие на съежившиеся листья папоротника; полное отсутствие живых существ. Вокруг меня не происходит ничего примечательного. Время течет медленно, медленно; можно подумать, что его вообще не существует. Я ощущаю в себе ужасное чувство пустоты.

Должно быть, прошли сотни и сотни лет, поскольку занавес из облаков вновь скрыл все зрелище, сообщая о конце опыта. Я начал приходить в себя, осознавая, что нахожусь в лаборатории Дамиана. Прошло полчаса. Удивительный необычайный опыт!

* * *

Я отошел от аппарата и принялся записывать свои ощущения; я задыхался, боясь забыть то, что я видел. Я хотел сохранить каждую минуту, прожитую в этом фантастическом мире. Пока я писал, краем глаза я заметил, что в склянка с жидкостью уже наполовину пуста. Еще одна деталь повергла меня в ужас: оставшаяся жидкость изменила цвет: из голубой она стала зеленой. К тому же изменился не только цвет, но и запах: он больше не походил на запах чеснока. Слишком поздно: теперь я никогда уже не узнаю формулу раствора: поскольку этот раствор превратился в какой-то состав, который, несомненно, не обладал теми же качествами. Меня охватил ужас при мысли о том, что жидкость утратила свои свойства, что она больше не может действовать, как раньше на мозг и что возвращение в этот волшебный мир, который я узнал, отныне больше невозможно.

Вероятно, что оставшиеся годы я проведу пленником рушащегося мира! Никакого выхода! Никакого средства для того, чтобы убежать из этого плотного мира. Вероятно, я не смогу больше парить вне времени и пространства. Я был не в силах смириться с этой очевидностью. Я поторопился наполнить шприц и впрыснуть его содержимое себе в руку. Я хотел до конца убедиться в этом.

* * *

Это был последний лист воспоминаний, написанных рукой доктора Дауда. Несколькими часами позже, его нашли мертвым в лаборатории Дамиана. Лаборатория загорелось из-за неизвестно откуда взявшейся электрической искры. Все аппараты загорелись, от них остались только обгоревшие остовы. Судебный эксперт, который осмотрел то, что оставалось от сгоревших предметов, отметил в своем рапорте "странный" характер воспоминаний доктора Дауда.

- Что вы имеете в виду под словом "странный"? - спросил его помощник прокурора.

- Все то, что он пишет о шишковидной железе, - ответил тот в некотором смущении, - о жизненной силе почек, о клетках зародыша, о железах паука и об эктомицине, может быть и правда с научной точки зрения, но...

- Но что?

- Но все это кажется безрассудным. Можете ли Вы представить себе, что Вы могли бы жить вечно?

- Да, это безрассудно, ответил тот, потрясенный, еле слышно, - это просто сумасшествие.

И, продолжив еще тише, он прибавил:

- Но, в конце концов, что знаем мы здесь, в этом бренном мире? Вся наша жизнь представляет только несколько лет времени, которое не имеет ни начала, ни конца. И что представляем мы по отношению к возрасту мира, чтобы претендовать на знание всех вещей? Ведь мир так загадочен! Так загадочен!