Вдруг рука тети Милдред задвигалась. На лице ее выразилось удивление, когда она наблюдала за движением своей руки и слышала, как царапает карандаш по бумаге.

Это продолжалось минут пять, пока тетя Милдред не отняла с усилием своей руки и не сказала с нервным смехом:

— Я не знаю, сама ли я это делала или нет. Я знаю только, что начинаю нервничать, стоя здесь точно сумасшедшая среди вас и смотря на ваши торжественные лица, обращенные ко мне.

— Какие-то каракули, точно курица лапой нацарапала, — сказал дядя Роберт, взглянув на исписанную бумагу.

— Решительно ничего нельзя разобрать, — был приговор миссис Грантли. — Это даже не похоже на буквы. В сущности, работа той силы, которую мы ждем, еще не началась. Попробуйте вы, мистер Бартон.

Мистер Бартон торжественно выступил, положил руку на дощечку и целых десять минут стоял неподвижно, точно статуя, точно холодное олицетворение коммерческого века. Лицо дяди Роберта начало подергиваться. Губы его кривились. Он кусал их, подавляя какие-то звуки в горле, наконец фыркнул, потерял власть над собой и разразился громким смехом. Все присоединились к его веселью, включая и миссис Грантли. Мистер Бартон смеялся со всеми, но был немного задет.

— Ну, теперь попробуйте вы, Стори, — сказал он.

Дядя Роберт, все еще смеясь, понукаемый Льют и женой, протянул руку. Вдруг он стал серьезным. Его рука начала быстро двигаться, и карандаш, царапая, скользил по бумаге.

— Вот так штука, — пробормотал он. — Это необыкновенно! Посмотрите! Это не я делаю! Я твердо знаю, что это не я. Посмотрите, как бегает рука. Посмотрите на нее.

— Ну, Роберт, опять твои фокусы, — сказала жена с упреком.

— Я говорю тебе, что ничего не делаю, — возразил он с негодованием. — Какая-то сила водит моей рукой. Спроси миссис Грантли. Скажи ей, чтобы она остановила это «влияние», если вы хотите, чтобы все кончилось. Я не могу остановиться. И посмотри, какие росчерки! Никогда в жизни не писал я с такими росчерками.

— Постарайтесь быть серьезным, — предупредила миссис Грантли. — Атмосфера легкомыслия мешает правильной работе «планшетки».

— Ну, довольно, — сказал дядя Роберт, снимая руку с дощечки. Он наклонился и поправил очки.

— Конечно, это письмо, и написанное почерком лучшим, чем у каждого из вас. Льют, прочти, у тебя молодые глаза.

— О, какие росчерки! — воскликнула Льют, взглянув на бумагу. — И посмотрите, здесь два различных почерка.

Она начала читать.

— «Это первое поучение. Сосредоточь все внимание на следующей сентенции. „Я дух положительный, а ни в каком случае не отрицательный. Поэтому думай всегда о положительной любви. Выше всего любовь, и она даст тебе мир и гармонию. Твоя душа“…»

А тут начинается другой почерк. И вот что написано: «Бульфорк — 96. Дикси — 16. Золотой Якорь — 65. Золотая Гора — 13. Джин Бутлер — 70. Джембо — 75. Полярная Звезда — 42. Браунхот — 16. Железная Гора — 3».

— «Железная Гора» стоит довольно низко, — прошептал Бартон.

— Роберт, это опять твои шутки, — с упреком сказала тетя Милдред.

— Нет, я тут ни при чем, — оправдывался дядя Роберт. — Я только прочитал биржевой бюллетень. Но каким чертом — прошу прощения — эти цифры попали на бумагу, я не знаю.

— Это ваше подсознательное «я», — сказал Крис. — Вы прочитали биржевой бюллетень в сегодняшних газетах…

— Нет. Сегодня я не читал. На прошлой неделе я бегло взглянул на него.

— День или год — для подсознательного «я» безразлично, — сказала миссис Грантли. — Подсознательное «я» никогда не забывает. Но я не могу сказать, что это действительно подсознательное «я». Я пока отказываюсь объяснить происхождение этого послания.

— Ну а что вы скажете о первых фразах? — спросил дядя Роберт. — Это нечто вроде христианского поучения.

— Или теософского, — многозначительно сказала тетя Милдред. — Послание для какого-нибудь неофита.

— Ну, продолжайте, читайте остальное, — решительно распорядился ее муж.

— «Это приводит тебя в соприкосновение с высшими духами, — читала Льют. — Ты должна стать одной из нас, и твое имя будет „Ария“, и ты будешь… Победитель — 20, Власть — 12, Гора Колумбия — 18»… и… это все. Ах нет, здесь еще росчерк — «Ария из Кандора».

— Ну, как вы объясните эту теософскую штуку на базисе подсознательного «я», Крис? — вызывающе спросил дядя Роберт.

Крис пожал плечами:

— Не знаю, у меня нет никаких объяснений. Вы, должно быть, получили послание, которое направлялось кому-нибудь другому.

— Линии перепутались, а? — шутил дядя Роберт. — Я бы назвал это — «мультипликатор духовного беспроволочного телеграфа»…

— Какие все глупости, — сказала миссис Грантли. — Я никогда не думала, что «планшетка» может так вести себя. Какие-то влияния вредят ее работе. Я чувствовала это с самого начала. Может быть, это потому, что вы позволяете себе слишком много шуток. Вы чересчур веселы.

— Некоторая серьезность необходима в данном случае, — согласился Крис, кладя свою руку на дощечку. — Позвольте мне попробовать. И пусть никто не смеется и не позволяет себе никаких шуток. А если вы рискнете фыркнуть хоть раз, дядя Роберт, то вас может постигнуть… уж я и не знаю, какое оккультное мщение.

— Я буду смирнехонек, — сказал дядя Роберт. — Ну а если мне захочется фыркнуть, могу я потихонечку уйти?

Крис кивнул. Без всяких предварительных колебаний, едва только рука Криса коснулась дощечки, «планшетка» стала двигаться быстро и равномерно по бумаге.

— Посмотри на него, — шепнула Льют своей тетке, — как он бледен.

Крис посмотрел на Льют, услышал ее шепот. Она замолчала, и водворилось общее молчание. Слышно было только царапанье карандаша по бумаге. И вдруг словно что-то ужалило Криса — он отдернул руку. Со вздохом, зевая, он отошел от стола и смотрел на всех, точно человек, только что проснувшийся.

— Кажется, я написал что-то? — сказал он.

— Да, вы действительно написали, — подтвердила миссис Грантли довольным тоном, поднимая лист бумаги и вглядываясь в него.

— Читайте вслух, — попросил дядя Роберт.

— Это начинается одним словом: «Берегись», написанным три раза подряд и буквами гораздо большего размера, чем все остальное. «БЕРЕГИСЬ! БЕРЕГИСЬ! БЕРЕГИСЬ!.. Крис Дунбар, я намерен уничтожить тебя. Я уже два раза покушался на твою жизнь, но неудачно. Теперь неудачи быть не может. Я так уверен в успехе, что не боюсь сказать тебе об этом. Мне не нужно говорить тебе — почему. Твое сердце знает. Зло, которое ты делаешь…» Тут обрывается.

Миссис Грантли положила бумагу на стол и посмотрела на Криса, на которого уже обратились все взгляды. Крис продолжал зевать, не в силах победить странной сонливости.

— Могу сказать, веселый оборот, — заметил дядя Роберт.

— «Я уже два раза покушался на твою жизнь», — еще раз прочитала миссис Грантли.

— На мою жизнь? — спросил Крис между двумя зевками. — Ну, на мою жизнь ни разу никто не покушался. Но что это со мной? Я засыпаю стоя.

— Ах, дружок! Вы думаете о людях с плотью и кровью, — засмеялся дядя Роберт. — А перед нами бесплотный дух. На вашу жизнь покушались невидимые существа. Может быть, руки какого-нибудь привидения пытались задушить вас во время сна.

— О, Крис, — воскликнула Льют, — а сегодня днем? Вы сказали, точно какая-то рука схватила поводья.

— Но ведь я шутил, — возразил он.

— Все-таки… — Льют не окончила своей мысли.

Миссис Грантли с любопытством прислушивалась.

— А что случилось сегодня? Вашей жизни угрожала опасность?

Сонливость Криса исчезла.

— Я сам начинаю интересоваться этим, — сказал он. — Мы об этом никому еще не рассказывали. Мой Бен сломал себе спину сегодня. Он бросился с обрыва, и я едва не погиб вместе с ним.

— Вот видите, — торжествующе произнесла миссис Грантли. — В этом есть что-то. Это предостережение. Да. А вчера вы ушиблись, когда ехали на лошади мисс Стори? Вот вам и два покушения.

Она с торжеством посмотрела на всех.

— Все это глупости, — рассмеялся дядя Роберт, но в его смехе чувствовалось скрытое раздражение. — Такие вещи не случаются в наши дни. У нас двадцатый век, дорогая моя. А все, что тут происходит, пахнет Средневековьем.

— Я делала очень много чудесных опытов с «планшеткой», — начала миссис Грантли, но быстро оборвала свою речь, подошла к столу и положила руку на дощечку.

— Кто вы? — спросила она. — Как ваше имя?

Дощечка немедленно начала писать. Все головы, за исключением головы мистера Бартона, наклонились над столом и следили за карандашом.

— Это Дик! — воскликнула тетя Милдред. И в ее голосе послышались истерические ноты.

Муж ее выпрямился, и его лицо в первый раз стало серьезным.

— Это подпись Дика, — сказал он. — Я узнал бы его почерк из тысячи других.

— «Дик Картис», — громко прочла миссис Грантли. — Кто это — Дик Картис?

— Но это замечательно, — заметил мистер Бартон, наклонившись над столом. — Почерк в обоих случаях один и тот же. Ловко, могу сказать, необыкновенно ловко! — прибавил он с восхищением.

— Покажите-ка, — потребовал дядя Роберт. Он взял бумагу и стал рассматривать ее.

— Да, это почерк Дика.

— Но кто такой Дик? — настаивала миссис Грантли. — Кто такой Дик Картис?

— Дик Картис — это капитан Ричард Картис, — ответил дядя Роберт.

— Это отец Льют, — прибавила тетя Милдред. — Льют носит нашу фамилию. Она никогда не видела отца. Он умер, когда ей было несколько недель. Это мой брат.

— Замечательно, необыкновенно, — повторила миссис Грантли, восстанавливая в своей памяти первое послание. — И действительно — два покушения на жизнь мистера Дунбара произошли. Здесь ничего нельзя объяснить подсознательным «я», потому что никто из нас не знал о том, что произошло с мистером Дунбаром.

— Но я-то знал, — ответил Крис, — и в это время держал руку на дощечке. Объяснение вполне простое…

— А почерк? — вмешался мистер Бартон. — То, что вы написали и что написала миссис Грантли, — совершенно одинаково.

Крис наклонился и сравнил написанное.

— И кроме того, — воскликнула миссис Грантли, — мистер Стори узнал почерк! — И она посмотрела на дядю Роберта, ожидая подтверждения.

Он наклонил голову.

— Да, это рука Дика, я готов поклясться.

А в это время в душе Льют поднимались давно забытые образы. Пока вокруг нее спорили и в воздухе звучали фразы — «психический феномен», «самогипноз», «пережиток необъяснимой истины», «спиритизм», в ее уме проносились картины детства, в которых такую большую роль играл ее отец, хотя она никогда его не видела. У нее была его сабля, несколько старых дагерротипов, она много слышала рассказов о нем, и на основании всего этого ее детское воображение нарисовало ей живой образ отца.

— Совершенно невозможно, чтобы одно подсознательное «я» заразило своим знанием другое «я», — говорила миссис Грантли.

Перед мысленным взором Льют встал образ отца верхом на рыжей боевой лошади. И рядом с его физическим образом она рисовала себе его характер, его храбрость, его пылкость, его верность идеалам старого рыцарского прошлого.

— Позвольте мне продолжить испытание, — услышала она голос миссис Грантли. — Пусть теперь мисс Стори положит руку. Быть может, мы получим новое послание.

— Нет, нет, прошу вас, это слишком тяжело. Для чего эти обращения к мертвому? Я чувствую, что мои нервы расстроились совершенно. Впрочем, вы оставайтесь, продолжайте ваши опыты, а я уйду спать. Так будет лучше всего. А завтра утром вы мне все расскажете. Покойной ночи. — И тетя Милдред быстро удалилась. — Роберт может к вам вернуться, — крикнула она, — пусть только проводит меня в мою палатку!

— Было бы позорно прекратить сейчас, — сказала миссис Грантли. — Ну, что же, мисс Стори, вы не хотите попробовать?

Льют повиновалась. Но когда она положила руку на дощечку, ее вдруг охватил смутный, неопределенный страх и сознание, что она прикасается к чему-то сверхъестественному.

Она была человеком двадцатого века. А то, что происходило сейчас, действительно отзывалось Средневековьем, как сказал ее дядя. И все-таки она не могла победить в себе инстинктивный страх, который поднимался в ней, как наследие древних веков, когда ее волосатый обезьяноподобный предок дрожал перед темнотой и представлял себе стихии олицетворенными в существах, наводивших на него ужас. Ей показалось, что какая-то таинственная сила схватила ее руку и заставила писать. И в это время перед ней пронеслось другое видение — ее мать, которую она тоже не знала в сознательной жизни. Этот образ не был так жизненен и определенен, как образ ее отца. На этот раз перед ней проносилось неясное, туманное видение. Голова святой в ореоле мягкости и доброты. Образ кротости и самоотвержения. Мерцающее лицо той, которая в жизни знала только покорность.

Рука Льют перестала двигаться, и миссис Грантли приступила к чтению того, что было написано.

— Это другой почерк, — сказала она, — это женская рука. Подписано «Марта». Кто это — Марта?

Льют не была удивлена.

— Это моя мать, — сказала она просто. — Что она говорит?

Она не испытывала сонливости, как Крис. Наоборот, ее чувства были обострены, а затем она ощутила приятную и сладостную усталость. Когда стали читать, что она написала, перед ее глазами все время стоял образ матери.

— «Дорогое дитя, — прочитала миссис Грантли, — не обращай на него внимания. Он всегда был порывист в словах и поступках. Не будь скупой в любви. Любовь не может повредить тебе. Отрекаться от любви грех. Повинуйся своему сердцу, и ты никогда не сделаешь зла. Если ты будешь повиноваться мнению света или гордости или тем, кто мешает порывам твоего сердца, ты совершишь грех. Не обращай внимания на то, что говорит отец. Он теперь раздражен, как часто бывал раздражен в своей земной жизни. Но он скоро признает мудрость моего совета, потому что так бывало и в его земной жизни. Люби, дитя мое. Люби сильно. Марта».

— Покажите мне это! — воскликнула Льют, схватывая бумагу и жадно всматриваясь в почерк. Она дрожала от невыразимой любви к матери, которую никогда не видела, и это послание из могилы сделало для нее образ ее матери ближе и понятнее, чем все прежние туманные видения.

— Это необыкновенно, — повторяла миссис Грантли. — Никогда ничего такого не бывало в моих опытах. Подумайте только, моя дорогая, здесь с нами в эту ночь и ваш отец, и ваша мать.

Льют вздрогнула. Усталость ее прошла. Она снова была собой, наполненная инстинктивным страхом перед неведомым и неосязаемым, и ей показалось оскорблением, что присутствие или воспоминание о ее отце и матери обсуждалось здесь двумя лицами, совершенно чужими для нее, — нервной и болезненной миссис Грантли и могучим, глупым мистером Бартоном, который был груб как телом, так и духом. И еще большим оскорблением показалось ей, что эти чужие люди посвящены в ее тайные чувства к Крису. Она услышала приближающиеся шаги дяди, и все для нее стало простым и ясным. Она быстро схватила лист бумаги и спрятала его на груди.

— Не говорите ничего дяде о втором послании, прошу вас, миссис Грантли и мистер Бартон, а также не говорите и тете Милдред. Это только причинит им ненужное волнение. И пожалуйста, не будем продолжать. Довольно, — прибавила Льют поспешно. — Забудем все те нелепости, которые были сегодня.

— Нелепости, дорогое дитя! — с негодованием запротестовала миссис Грантли, в то время как дядя Роберт подходил к столу.

— Ну, что же? — спросил он. — Как идут дела?

— Слишком поздно уже, — ответила Льют. — Больше нет никаких биржевых бюллетеней для вас. Все откладывается до следующего дня, и к этому дню вы должны найти какую-нибудь теорию, которая все объяснит. А теперь пора спать. Знаете, который теперь час?

* * *

— Ну, что вы делали вчера ночью, когда мы расстались?