— Привет, — сказал он.

Лицо девушки побледнело, она поняла, что ее узнали. Конечно, никто не запрещал вольным земледельцам выходить на мокрый оройхон, но одно дело вместе с другими женщинами ходить за чавгой, совсем другое — быть замеченной в компании налетчиков и изгоев.

Девушка сглотнула волнение и тихо ответила:

— Здравствуйте, храбрый цэрэг.

— Как тебя зовут? — спросил Шооран.

— Яавдай… — ответ прозвучал шепотом.

— Не надо бояться, Яавдай, — произнес Шооран и, не зная, как успокоить девушку, добавил: — Я тоже люблю сказки. Очень.

Яавдай ничего не сказала на эти слова, и Шооран не мог понять, убавилось ли страха в ее глазах. Сам Шооран был удивительным образом стеснен разговором. Вроде и сказать ему было нечего, но повернуться и уйти, как делал обычно, почему-то не мог.

— Вы, — наконец нашел он тему для беседы, — остаетесь здесь или будете покупать землю на том оройхоне, что стал сухим?

— Здесь… — губы Яавдай едва шевельнулись.

— Почему? Участок можно поменять на больший. Я зайду к тебе завтра, а ты пока подумай.

Обрадованный удачным завершением разговора, Шооран быстро ушел. О том, почему он, обычно легко подбиравший слова, вдруг стал косноязычен, Шооран не подумал, но на другой день, потратив полчаса на поиски, явился в палатку Яавдай. Девушка жила вместе с матерью, младшим братом и двумя младшими сестрами. Мать немедленно выгнала младших на улицу, а старшую дочь принялась подталкивать к Шоорану и расхваливать на все лады, словно торговка, пытающаяся удачно сменять жанч из гнилой кожи на все блага мира. Но на этот раз неумная мамаша не раздражала Шоорана, он попросту не обращал на нее внимания, целиком поглощенный темным огнем, горевшим в глазах девушки.

Яавдай сидела молча, с неподвижным лицом, на вопросы отвечала тихо и односложно, так что беседу в основном вела мать. Между делом Шооран узнал все обстоятельства семьи, которые складывались попросту трагично. Семья жила бедно, поле было маленьким, и после выплат оставалось так мало зерна, что приходилось не только есть чавгу и жирха, но и вообще сидеть голодными. А три месяца назад умер отец Яавдай, даже не погиб, а умер от какой-то болезни. Яавдалу — единственному сыну еще не исполнилось двенадцати лет, поэтому он не мог наследовать отцу, и поле должны были отобрать в казну, а потом отдать тому, кто согласится в течение шести лет кроме налогов отдавать государству половину урожая. Такого рода перетасовки участков предупреждали бесконечное дробление земли и приносили вану изрядный доход. Только война, а потом сумятица, связанная с появлением новой сухой земли, позволила обезглавленной семье удержаться на месте, и не быть немедленно выгнанной в нойт. Но все понимали, что долго так продолжаться не может.

— Сколько лет мальчишке? — спросил Шооран.

— Одиннадцать, послезавтра исполнится.

Шооран усмехнулся. Он совсем забыл, что сегодня первый день мягмара, и послезавтра день рождения всех мужчин. Женщины моложе — они родились на пятый день.

— Одиннадцать — двенадцать — какая разница? — сказал Шооран. — Я поговорю с баргэдом, чтобы он закрепил поле за вами как наследство. Думаю, он согласится, у него сейчас много дел на новой земле.

Самому Шоорану исполнялась дюжина и три года. Но он до такой степени уверовал в полторы дюжины, которые приписал себе, поступая в цэрэги, что искренне считал Яавдай маленькой, хотя на самом деле она была на год старше его.

Никогда еще мягмар не проходил так быстро. Всю праздничную неделю Шооран был свободен от службы и каждый день с утра заходил за Яавдай и уводил ее гулять. Мать без слова отпускала дочку с молодым цэрэгом, хотя две младшие сестры и брат не разгибаясь трудились на прибрежных завалах. Сам Шооран еще ни о чем таком не думал, но судьба Яавдай всем казалась решенной. Соседи вновь стали ласковы с осиротевшей семьей, а баргэд с готовностью сделал нужные пометки в сшитых из кожи книгах, закрепив землю за несовершеннолетним Яавдалом.

Утром первого дня по окончании мягмара Шооран пришел проститься.

— Уходим на запад, — сказал он, — к одонту Ууртаку. У него четыре оройхона с изгоями, так что не знаю, сколько там придется пробыть…

— Она будет ждать, — сказала мамаша, и Яавдай молча кивнула.

Догадливая мать вышла из палатки, оставив дочь наедине с Шоораном, и они так и просидели все время друг напротив друга. Лишь когда подошло время уходить, Шооран спросил:

— Ты вправду будешь ждать?

И Яавдай, как всегда помедлив, чуть слышно ответила:

— Да.

Против изгоев в войсках великого вана существовало два метода борьбы. При этом одонты всегда угрожали применить первый метод, но действовали вторым. В самом деле, кому охота гробить солдат на мокром, когда гораздо проще запереть бандитов в их убежищах и подождать, пока они сами перемрут. Особенно удачно, если в дело вмешается Ёроол-Гуй, тогда кампания может закончиться совсем быстро. И хотя на этот раз было дано строгое указание с военными действиями не тянуть, все же осторожный Ууртак не спешил гнать цэрэгов под хлысты бунтовщиков. Даже известие о том, что илбэч объявился на севере, не заставило его торопиться. Дюжины заняли оборону вдоль поребриков и ждали, кляня бандитов и начальство — одних вслух, других молча, чтобы никто не услышал.

Дюжина, в которой состоял молодой боец Шооран, попала в самое опасное место. Стоять приходилось на мокром, в виду далайна. С двух сторон нависали оройхоны с закрепившимися изгоями. Один из этих оройхонов возник совсем недавно и к тому же был немедленно опустошен Ёроол-Гуем, поэтому наступление предполагалось на соседнюю землю. Но все же иметь в тылу вражеский оройхон было неприятно, поэтому цэрэги передового охранения имели возможность ругать еще и дурного илбэча, подкинувшего им подобную штуку.

Изгои тоже понимали выгоду своего положения и одну за другой предпринимали попытки выйти из окружения, прорвавшись через новый остров. В конце концов, даже неторопливый Ууртак понял, что дальше тянуть нельзя, и назначил срок наступления. Однако, состояться ему было не суждено.

Шооран вдвоем с цэрэгом Турчином стояли в передовом охранении. Турчин был потомственный цэрэг, глубоко убежденный в своей исключительности, а на самом деле глуповатый и беспомощный во всем, кроме поединка на коротких копьях или ножах. Выросший в алдан-шаваре под заботливым присмотром, Турчин чрезвычайно страдал от сырости, вони, жгучего нойта, но больше всего — от невозможности прилечь. В своих бедах он винил илбэча, из-за которого расплодилось столько бандитов.

— Поймаю мерзавца, — сладострастно говорил он, — и копьем ему в живот… или нет, сначала плеткой шкуру со спины спущу, нойтом намажу, а потом…

— Будет тебе, — сказал Шооран, у которого от этих разговоров руки сами тянулись к копью, — ложись, лучше, спать. Ночь скоро.

— Ну ты сказанул!.. — протянул Турчин. — Как тут спать? В луже, что ли?..

— А как эти спят? — Шооран кивнул на темный оройхон, — так и мы.

— Я откуда знаю — как? Это же изгои. Может они и вовсе не спят.

— Спя-ат! — протянул Шооран, с трудом сдерживая смех. — В лучшем виде спят. Мы их караулим, а они дрыхнут. Вот, смотри, как это делается, — Шооран раскатал на камне кожу, загнул края, скрепил их костяными зажимами и улегся в широкую, как корыто колыбель. — Вот и все, спи как в алдан-шаваре.

Турчин недоверчиво смотрел на Шоорана.

— У меня этого нет, — сказал он, коснувшись застежек.

— У меня есть запасные, — успокоил Шооран, выбираясь из колыбели, — я дам, но чтобы никто не знал — мы все-таки на посту. Уйдут изгои — лови их потом.

— Спят они давно, — проворчал Турчин, расстилая кожу.

Шооран быстро соорудил колыбель для Турчина, тот улегся, несколько раз повернулся, пожаловался недовольно:

— Жестко!

— Что делать… — сказал Шооран. — Не дома. И ты учти: спать будем в очередь. Один пусть наблюдает.

— Ладно, — нехотя согласился Турчин. — Давай на костях: кому первому караулить.

Шооран не раз слыхал, что игральные кости у Турчина фальшивые, поэтому он с готовностью согласился метнуть жребий, и ничуть не был удивлен, когда ему выпало дежурить первому. Поворчав для виду, что страдает за свою доброту, Шооран помог напарнику улечься поудобнее и через минуту услышал его храп.

Вид расстилавшегося неподалеку далайна вселял в Шоорана нетерпеливую тревогу, но все же он честно выждал два часа, пока не сгустилась непроницаемая тьма, и тогда разбудил сочно похрапывающего Турчина.

— Ты с ума сошел! — запротестовал Турчин. — Я спать хочу!

— Твоя очередь, — Шооран был непреклонен. — Разбудишь меня, когда начнет светать.

Шооран силком поднял Турчина, а сам улегся в колыбель и немедленно затих. Турчин потоптался немного, на некоторое время застыл, опираясь на копье.

— Ты спишь? — позвал он.

Шооран повернулся на другой бок, нечленораздельно, словно во сне, пробормотав что-то. Турчин вздохнул, прошелся было по поребрику, но споткнулся о расплывшийся в темноте камень, выругался, наощупь отыскал свою постель, из которой его так безжалостно вырвали.

— Какие сейчас могут быть изгои? — причитал он. — Здесь только ноги ломать, а не бегать. Часок можно и поспать. Никто и не узнает.

Шооран лежал пластом, восхищаясь логикой цэрэга. На изгоев ему, верно, наплевать, а если явится Ёроол-Гуй? Тогда уж точно никто не узнает, как проводили время дозорные.

Ночной оройхон жил приглушенной жизнью. Кто-то возился неподалеку, чмокала грязь, хлюпал нойт. Мертвенно опалесцировал далайн, близкий, очень близкий…

Шооран тихо встал, убедившись, что Турчин спит крепко, двинулся к далайну, раскрываясь ему навстречу, схватывая мыслью тяжелую влагу и беспредельную глубину. Далайн вздрогнул и сдался, затвердев оройхоном, погасло призрачное свечение, холодная влага отступила, изгнанная землей. Шооран нашел свою постель, повалился в нее и уснул. Теперь можно было спать спокойно — оройхон, на котором они находились, стал недосягаем для Ёроол-Гуя, а караулить изгоев Шооран не собирался. Главное же — разбудить его должен был бессонный Турчин. Чтобы тот не проспал, Шоорану пришлось оттащить кожаную постель на пару шагов в сторону, в ложбинку, где ее должна подтопить выступающая вода, шум которой уже был слышен.

Вопль Турчина мог разбудить и мертвого.

— А-а!.. — кричал Турчин, тыча трясущейся рукой вдаль. — Там!.. Там!..

— Труби! — подсказал Шооран.

Турчин вытащил витую раковину, визгливый звук тревоги прорезал утренний туман. Протрубив, Турчин заметался, не зная, что делать дальше.

— Постель спрячь, — бросил Шооран, торопливо скатывая свою колыбель.

Теперь, когда мысли Турчина были заняты собственным спасением, можно было переходить в атаку.

— Как это случилось? — резко спросил Шооран. — Ты же караулил. Здесь был кто-нибудь?

Ответ мог быть только один, и Шооран его услышал:

— Никого!.. — выкрикнул Турчин. — Совсем никого! Всю ночь глаз не сомкнул.

— Мы не сомкнули, — поправил Шооран. — Одному одонты не поверят, особенно если станет известно, что другой спал.

Турчин закивал с готовностью, а Шооран напористо продолжал обработку.

— Почему ты тогда ничего не заметил? Может, из-за тумана?

— Да-да, из-за тумана! — ухватился за спасительную подсказку Турчин. — Туман вон какой густющий, за дюжину шагов ничего не видно.

— Так ведь бандиты уйдут! — закричал Шооран. — Через новый оройхон! Труби еще!

Будоража окрестности ревом раковины, они ринулись сквозь плотный, едва подбеленный утренним светом туман. На границе нового оройхона Шооран предусмотрительно остановил напарника и здесь, на пересечении поребриков они и метались, пока не услышали стук оружия и топот бегущих на помощь цэрэгов.

Пробная вылазка показала, что изгои действительно не теряли времени даром и, едва рассвело, ушли через новый оройхон. Преследовать их казалось бессмысленным, тем паче, что появились более важные дела. Оройхон, ставший сухим в предутреннюю ночь, располагался исключительно неудобно — он касался остальных сухих земель лишь одним углом, а со всех остальных сторон был окружен мокрыми оройхонами. Разумеется, об отделении этого оройхона не могло быть и речи, его ограждала не узенькая мертвая полоса, а легкопроходимый и широкий перешеек, тем не менее, одонту Ууртаку надо было заверить вана в своей преданности и, по возможности, извлечь из ситуации выгоду.

Ууртак со своей личной гвардией отправился на царский оройхон, казенные дюжины и войска, присланные другими одонтами, остались беречь провинцию. За неделю дальновидный Ууртак убедил вана, что не стоит из одного оройхона создавать новый округ, который, конечно же, захочет самостоятельности, а гораздо лучше отдать оройхон верному Ууртаку. Шооран за эту неделю вернул изгоям долг, поставив еще один оройхон, вклинивающийся в далайн, и как бы восстанавливающий земли изгоев.

Отправляясь в ставку, Ууртак на всякий случай запретил заселять высохший оройхон и выделил для его охраны двойную дюжину цэрэгов, среди которых оказался и Шооран. Делать на пустом оройхоне было нечего, цэрэги продувались друг другу в кости, рассказывали, кто умел, истории и скучали по оставленным семьям. Грустил и Шооран. Представлял, как он приводит Яавдай на берег и словно безумный илбэч говорит: «Смотри!» — и перед изумленным взором девушки рождается земля. Лицо Яавдай останется неподвижным, но черный огонь в зрачках полыхнет с небывалой силой. А потом он покажет, как умывается земля, освобождается от яда и грязи, покрывается свежей травой, как проклевываются сквозь жирную землю резные ростки туйванов. Он скажет: «Эта земля для тебя. Живи», — и на лице Яавдай появится неуверенная улыбка.

Переполненный такими мыслями Шооран рано утром отправился через опустевшие мокрые земли к далайну. Его никто не заметил, да и сам остров был обнаружен лишь к концу дня, когда Шооран стоял на посту, охраняя перешеек.

Смелая вылазка не принесла душе успокоения, зато помогла Шоорану понять: мечты его не о новых землях, а об Яавдай. Шооран затосковал. Он шептал слова легенды, которые, казалось, знал, когда еще не умел говорить: «Я проклинаю илбэча! Он нигде не найдет покоя и не встретит счастья. У него не будет друзей, и даже родственники станут издеваться и мучить его…» Шооран шептал, пока слова не начинали терять смысл, а перед глазами стояло лицо Яавдай. Нет, она не способна издеваться, этого просто не может быть, здесь бессильно даже проклятие Ёроол-Гуя. Она обещала ждать… Короткое «да», сказанное на заданный между делом вопрос, обрело для Шоорана важный смысл. Шооран убеждал себя, что никакого проклятия и вообще нет, ведь была семья у старика, даже когда он стал илбэчем, а потомки илбэча Вана правят целой страной.

Вскоре одонт Ууртак вернулся из удачной поездки, и вспомогательные войска, так никого и не поймавшие, начали собираться домой. Однако, той дюжине, что посылал на запад Моэртал, отдыхать не пришлось. Наместник, поняв, что илбэч ускользнул, решил хотя бы расправиться с изгоями и бунтовщиками, так что вернувшейся дюжине пришлось немедленно занимать позицию вдоль мокрого оройхона.

На этот раз Шооран оказался в заградительном отряде довольно далеко от далайна и вмешаться в события не мог. Передовые дюжины вошли на безнадежные земли, сломив сопротивление неорганизованной толпы изгоев, рассекли ее надвое и погнали одних на ухэры заграждения, других дальше на юг, где стояло еще два оройхона, узкой лентой протянувшихся вглубь далайна. Выбраться из этой западни казалось вовсе невозможным.

Заряженные ухэры и татацы стояли на самых видных местах, но одонт разрешил стрелять лишь в самом крайнем случае. Кроме того, было приказано не убивать тех, кто сдается в плен. Все-таки, Моэртал не был абсолютно уверен, что илбэч не оказался в ловушке. Поэтому цэрэгам был выдан больший чем обычно запас хитиновых веревок.

Настоящие изгои — женщины, калеки, беспомощные неудачники частью заранее бежали на север, частью же сдались передовому отряду и связанные попарно были отправлены на допрос. Разбойники попытались вырваться и уйти. Шооран стоял в цепи заграждения на поребрике, когда из-за тэсэгов с криком выбежал отряд ночных пархов. Их было дюжины полторы, и единственное их преимущество состояло во внезапности удара. Не переставая кричать, они бросились на цепь. Цэрэги поспешно стягивались навстречу. Шооран оказался в самом центре схватки. Он увидел, как на него несется один из бандитов. Мелькнуло знакомое лицо, испятнанное следами игл, гудящим кругом рванулся сверху хлыст. Шооран успел вскинуть над головой копье, отведя смертельный удар, и ринулся под ноги изгою. Если бы они были вдвоем, то это был бы последний поступок в его жизни, так как копье отлетело в сторону, а хлыст остался в руках парня, но сбитый с ног противник не успел ударить. Когда Шооран вскочил, он увидел, что Турчин и дюженник Коннар насели на парня и вяжут ему руки. Остальные изгои были убиты или тоже связаны. Прорваться и уйти удалось лишь троим.

— Отлично! — похвалил Шоорана дюженник. — Я уже было зачислил тебя в покойники, а ты не только сам уцелел, но и этого с ног сбил. Ишь, как на тебя смотрит — вот-вот прыгнет словно парх.

Парень, не мигая, глядел на Шоорана. Сузившийся от бешенства зрачок превратился в точку, и глаза казались белыми. Шрамы на щеке налились кровью, у виска часто билась жилка. Коннар обошел пленника кругом и, приняв решение, повернулся к Шоорану.

— Это явно не илбэч, — сказал он, — и каторжника из него тоже не выйдет — сбежит. Между прочим, тебя искать. За такими долги не пропадают, я это знаю, сам такой. Так что, отведи-ка ты его в шавар, а я доложу, что пленников всего восемь.

Шооран взял копье, повел им вверх, приказывая парню подняться. Тот молча встал и, не глядя по сторонам, пошел вперед с таким видом, словно не его, а он ведет противника к шавару. Шооран шел сзади. Его не покидало ощущение, что он уже видел и эту небрежную походку, и этот взгляд. Не тогда вечером, а еще раньше, давным-давно. Хотя этого, конечно, не могло быть, раз увидевший клеймо на лице парня, не забыл бы его никогда. В башмак цэрэга вправляется дюжина игл, а здесь в кожу впечаталось гораздо больше, словно изгой улегся в постель, положив под щеку вместо подушки живую тукку.

— Постой, — сказал Шооран.

Парень остановился.

— Ээтгон, это твое имя или прозвище?

Ответа не было. Парень смотрел поверх головы Шоорана, лицо оставалось спокойно, лишь жилка над щекой продолжала пульсировать в бешеном темпе.

— Ты… — Шооран запнулся, не осмелившись произнести имя, — ты родом со Свободного оройхона?

Взгляд наконец опустился на лицо Шоорана, Ээтгон, помедлив пару секунд, ответил:

— Не помню. У меня нет родины.

Шооран вытащил нож, начал резать скользко скрипящие веревки. Ээтгон молча ждал.

— Вдоль поребрика стоят караулы, — сказал Шооран. — Постарайся не попасться им на глаза.

Изгой стряхнул с рук обрывки пут и, так ничего и не сказав, не попрощавшись и не поблагодарив, пошел прочь.

— Постой! — крикнул Шооран. — Скажи, Чаарлах жив?

— Он ушел давно, — ответил Ээтгон, не оборачиваясь, — и я не знаю — куда.

— Спасибо, — сказал Шооран.

После удачного завершения операции цэрэги, участвовавшие в боевых действиях, были отпущены по домам. Получил отпуск и Шооран. Дюженник Коннар особо отметил его храбрость, и теперь Шооран был на месяц свободен от патрульной службы. Узнав об этом, Шооран немедленно поспешил к палатке Яавдай. Вся семья была на поле, но новость о возвращении цэрэгов разнеслась повсюду, и мать мгновенно отправила Яавдай домой. Они встретились у входа в палатку, остановились в двух шагах друг от друга. Шооран почувствовал, как испаряется вся его храбрость и решительность.

— Здравствуй, — выдавил Шооран.