— Всё равно, отец, я не понимаю, почему ты так спокойно говоришь об исчадиях тёмной стороны. Сервы — причина многих несчастий, ведь именно плюющиеся металлические кусты распространяют проклятие изменения.

— Вот мы и подошли к сути проблемы, Юна. Я не зря сказал тебе: несмотря на «одичание» и трансформацию форм, большинство сервов помнит о своей изначальной функции. Семя, которое разбрасывают плюющиеся кусты, состоит из колоний микромашин. Гоум говорил мне, что эти мельчайшие, невидимые невооружённым глазом микромеханизмы — есть не что иное, как полезнейшее изобретение наших предков, позволившее им не только заселить Селен, но и колонизировать иные планеты. Просто за века регресса мы потеряли контроль над ними, утратили знания об истинном предназначении той серебристой субстанции, которую ныне называют проклятием, да и сами микромашины в результате бесконтрольного воспроизводства начали представлять определённую опасность. На самом деле старик Гоум наглядно доказал мне, что дозированная инъекция микромашин в кровь человека приводит к управляемому изменению жизненных процессов. Маленькие кибернетические симбионты живут в крови, как обычные тельца, они изначально сконструированы для внедрения в человеческий организм. Результатом их деятельности является неслыханная приспособляемость человека к условиям внешней среды. Когда человек, в крови которого обращаются микромашины, попадает под палящие лучи солнца, эти маленькие симбионты перемещаются в капилляры, пронизывающие кожу, и аккумулируют излишек энергии, предохраняя своего хозяина от ожогов. Затем стоит такому человеку попасть в лютый мороз, микромашины начинают отдавать накопленную энергию, согревая хозяина, поддерживая постоянную температуру тела. Кроме этого, существует ещё несколько способов применения колоний микромашин. Их можно поселить на кожных покровах и с помощью специальных матриц сформировать из металлизированных клеток разъёмы для подключения полезных устройств.

— Я не верю тебе.

— Юна, я видел это своими глазами. У Гоума было несколько матриц и импланты, которые подключаются к сформированным разъёмам. Он не придумал это сам, а с риском для жизни добыл древние приспособления в разрушенных городах, где тысячи лет назад жили первые обитатели Селена.

— К чему ты рассказываешь мне эти подробности? — не сумев скрыть страх и отвращение, спросила Юнона. — Зачем ты пугаешь меня?

— Я тянул, сколько мог, Юна, — ответил Герон. — Зная, как относятся к изменённым жители городов, я пытался подготовить тебя к нелёгкому восприятию правды, заставлял тебя читать книги древних, в надежде, что ты поймёшь: биологическая эволюция на Селене зашла в тупик, условия внешней среды ухудшаются с каждым годом, и твоему поколению придётся делать осознанный выбор между медленной деградацией и единственным способом выживания…

— Нет. Не продолжай. Я не хочу слышать от тебя такие слова!

Герон тяжело вздохнул:

— Хочешь ты или нет, но тебе придётся узнать правду, Юна. Я не могу допустить, чтобы тебя забила камнями безумная толпа.

Лицо Юноны стало пепельно-серым. Она порывисто встала:

— Я лучше уйду.

— Нет.

— Отец, я слушалась тебя во всём, но сейчас ты говоришь отвратительные вещи.

— Я вижу, ты поняла мой намёк. — Герон тоже встал и жестом указал на запасной выход из оранжереи, которым, на памяти Юноны, никто и никогда не пользовался. — Пойдём. Я покажу тебе правду, а дальше ты вольна поступать, как хочешь.

Она не смогла воспротивиться. Привязанность к отцу всё же была слишком сильна, чтобы взять и просто уйти, не окончив этот разговор. Если между ними останется недосказанность, они уже не смогут жить и общаться, как прежде, хотя Юнона подозревала, что прошлое уже необратимо ушло…

— Отец, неужели ты не мог просто промолчать, как делал многие годы, когда я спрашивала про маму? — с горьким упрёком произнесла она.

— Мог, — ответил Герон, подводя дочь к входу в тесную шлюзовую камеру. — Но не забывай, я сам позвал тебя в сектор гидропоники. Твой вопрос уже не играл решающей роли. Разговор на тему изменённых состоялся бы, так или иначе. — Он открыл овальный люк и жестом указал дочери на переходной тамбур.

Она вошла в тесную камеру, по-прежнему ощущая, что дрожит всем телом.

— Причина во мне? — пересилив дурноту, спросила Юнона, протягивая руку, чтобы взять из специальной ниши защитный костюм, без которого выходить на поверхность Селена было равнозначно самоубийству.

— Ты повзрослела, Юна, — ответил Герон, помогая ей облачиться в свободно ниспадающий балахон с островерхим капюшоном. — Я не слепой и вижу, как смотрят на тебя молодые парни.

Юна покраснела:

— При чём тут это, отец?

— Сейчас узнаешь. — Он взял из ниши второй балахон и начал ловко облачаться в нехитрую экипировку.

Затянув шнуровку, он посмотрел на дочь сквозь мягкую прозрачную лицевую пластину и плотно закрыл внутренний люк. Теперь они стояли тесно прижавшись друг к другу.

— Не суди слишком торопливо и опрометчиво, — голос Герона прозвучал глухо и невнятно. — Держи себя в руках, Юна, и помни, что я люблю тебя. — С этими словами он начал открывать механизм второго люка.

Этим выходом на поверхность уже давно никто не пользовался, и овальная плита не сразу поддалась усилиям Герона, а когда она всё же сдвинулась с места, то на пол переходного тамбура посыпались куски потерявшего эластичность уплотнителя.

Юнона стояла, не в силах предугадать, что произойдёт в ближайшие минуты. В голове девушки царил настоящий хаос, мысли путались, а в душе по-прежнему стыл обыкновенный человеческий страх перед грядущей неизбежностью.

* * *

Над этой частью Селена наступал вечер.

Жгучий диск солнца уже висел так низко над горизонтом, что отвесные стены кратера отбрасывали постепенно удлиняющиеся, угольно-чёрные тени с резко очерченными границами.

Юнона редко выходила за пределы города, и реальность Селена пугала её. Отец был прав, — их мир уже давно не предназначен для живых существ, стоило немного постоять, наблюдая за стремительными физическими метаморфозами, происходящими на грани света и тьмы, чтобы слова Герона наполнились реальным, доходчивым смыслом.

Нагретые скалы дышали дневным жаром, но там, где пролегли глубокие тени, на смену зною уже пришёл холод. В такие предзакатные часы можно было увидеть, как рядом, буквально в нескольких метрах друг от друга, лежат совершенно разноликие пространства. Над освещёнными участками равнины разреженный воздух всё ещё струился зыбким маревом, а в тени скал камни уже успели покрыться белесой коростой наледи. Над жёлто-коричневой равниной, образующей дно кратера, стремительно возникали смерчи, поднимающие вверх столбы мелкой реголитной пыли, изредка до слуха долетали приглушённые хлопки — это лопались, рассыпаясь на острые обломки, не выдержавшие резкого перепада температур фрагменты скал…

Дикий, неприветливый, лишённый даже намёка на жизнь мир. Трудно представить, что когда-то он выглядел совершенно иначе и на месте выжженных безжалостным солнцем пространств росла трава, высились деревья и к лазурным небесам вздымались многоэтажные дома городов.

Теперь о былом расцвете цивилизации напоминали лишь оплывшие контуры руин, лежащие посреди кратера.

Обжигающее прикосновение солнца ощущалось на каменистой площадке, где стояли Герон и Юнона. Плотная, не пропускающая воздух ткань защитных костюмов хоть и имела термоизолирующие свойства, но всё равно тело покрывалось липкой испариной, а смотреть в сторону горячечного диска дневного светила было попросту невозможно.

Юна повернула голову и, соприкоснувшись своим мягким забралом с лицевой маской отца, спросила:

— Что ты хотел мне показать?

Суровая реальность Селена на миг отодвинула прежние страхи, и в её душе вновь проснулось тёплое чувство, которое она испытывала к Герону, однако его последующие действия заставили девушку испытать ужас ещё более глубокий, чем при разговоре в оранжерее.

Там она пугалась слов, здесь же, на ровной скальной площадке, где с древних времён сохранились обломки непонятных конструкций, ей предстояло увидеть подтверждение самых худших опасений, что зародились в душе во время разговора.

Герон медленно поднял руку, взялся за шнуровку своего балахона и одним ловким, заученным движением распустил её, позволив защитному костюму соскользнуть с плеч, упав к ногам серой бесформенной массой.

Юнона невольно вскрикнула, попятившись, пока её спина не упёрлась в острый выступ скалы.

Отец совершенно спокойно стоял в лучах закатного солнца, и, вопреки ожиданию, кожа на его руках и лице, не защищённая одеждой, оставалась прежней — матово-коричневой от загара, по ней не поползли пузыри ожогов, глаза не ослепли, а горло не сдавил удушливый спазм…

Герон повернулся и напряжённо посмотрел на дочь:

— Как видишь, со мной не случилось ничего ужасного.

У Юны всё помутилось перед глазами.

Страшная, жестокая правда ошеломляла, ей казалось, ещё немного — и рассудок не выдержит осознания того, что самый родной и близкий человек на самом деле был изменённым…

Её сознание не померкло от испытанного шока, а жуткая мысль скользнула дальше…

Если он изменённый и её мать также была осенена злым проклятием Селена, значит…

— Ты тоже изменённая, дочка, — дошёл до её сознания голос Герона.

— Нет! — выкрикнула она. — Я не хочу тебе верить!

Герон пожал плечами, сделав шаг по направлению к дочери.

Она инстинктивно вжалась в скалу, каменея от ужаса. Отступать было некуда, страх перед открывшейся правдой мгновенно иссушил волю, и Юнона поняла — сейчас её защитный балахон падёт к ногам, чтобы…

— Пойми, Юна, контролируемое изменение — это не проклятие, а благо. Только так можно выжить в современных условиях Селена. Я понимал это, когда принёс тебя к мудрому Гоуму. Ты была маленькой девочкой, обречённой влачить жалкое существование в каком-либо из подземных городов-убежищ, но я не хотел для своей дочери такой судьбы. Мой учитель сделал тебе инъекцию микромашин, но, кроме крохотного серебристого пятнышка на ягодице, ты не несёшь никаких внешних признаков изменения.

— Не трогай меня, отец, — взмолилась Юна. Рука Герона опустилась.

— Хорошо, я не стану. Хотя без очевидных доказательств ты просто возненавидишь меня, станешь избегать, будешь по-прежнему цепляться за иллюзию жизни внутри полуразрушенного города, в то время как тебе подвластны все просторы изменившегося Селена.

— Зачем мне эти мёртвые равнины?!

— Они не мертвы, просто жизнь приняла иные формы. Органика исчезла, погибли деревья, вымерли обитавшие тут животные, но им на смену пришло нечто другое, непонятое и потому отвергаемое ныне живущими. Подумай, Юна, — со страстным убеждением в голосе продолжал Герон, — разве предназначение человека заключается в том чтобы просуществовать отмеренные ему годы внутри каменного мешка и умереть, не оставив после себя ничего, кроме обречённого потомства?

— А что нужно делать, отец? — едва слышно спросила Юнона.

— Жить. По-настоящему жить, оставаясь человеком, не теряя своей души, но и не прячась от суровых условий за стенами городов. Селен хранит тайну тысячелетней трагедии, но я убеждён, что люди могут изменить фатальное течение событий. Мы потеряли власть над собственной судьбой из-за катастрофической потери, утраты, которые постепенно подменились невежеством и суевериями. Если так пойдёт дальше, то уже при твоей жизни цивилизация Селена окончательно погибнет, оставив после себя неразгаданную природу механической эволюции да жалкие банды изменённых, которые будут плодить подобных себе, невежественных, изуродованных, ненавидящих всё и вся. Разве такой конец всего сущего приемлем?

— Я не знаю… Ты говоришь о вещах, до которых мне никогда не было дела.

Герон опустил голову:

— Я не стану неволить тебя. Теперь ты знаешь правду, и, возможно, я доживу до того момента, когда разум или обстоятельства помогут тебе понять мою правоту. Сейчас мы вернёмся назад, но прошу, не делай скоропалительных выводов. Ты давно живёшь в тесной симбиотической связи с микромашинами, и до сих пор это не нанесло тебе никакого вреда. Подумай, разве так действует проклятие Селена?

— Отец, ты забываешь о том, в кого превращает изменение иных людей.

— Я помню об этом. Они несчастливы и, быть может, по-настоящему прокляты, но не тем проклятием, которое принято считать источником зла. Эти люди больны невежеством и злобой. В наших городах нет лекарей, подобных старику Гоуму, и, когда с человеком происходит несчастье, его изгоняют прочь. Никто не протягивает ему руку помощи, не сострадает — его ненавидят и в ответ получают ненависть. Но я точно знаю, что далеко отсюда есть целые города изменённых, где люди вольно или невольно научились жить в своей новой ипостаси.

— Мне нет до них никакого дела, отец, — собрав остатки внутренних сил, отрезала Юна.

— Жаль. Жаль, что ты не хочешь вслушаться в мои слова. Боюсь, что, когда твой разум очнётся от глупых суеверий, будет слишком поздно… Пойдём, ты вольна поступать, как хочешь, но остерегайся говорить лишнее. Люди не поймут тебя. Я испытал это на собственной шкуре. — Герон криво усмехнулся, подбирая одежду.

Солнце уже коснулось своим краем далёких иззубренных вершин горной цепи, образующей стены кратера.

Юнона, потрясённая, раздавленная произошедшими событиями, ощущала, как быстро остывает скала, к которой она инстинктивно прижималась спиной.

В голове звенела странная пустота, будто оттуда вымели все мысли. Девушка не знала, как жить дальше, словно у неё под ногами разверзлась почва и теперь она падала в открывшуюся пропасть.

Её глаза смотрели на окружающий мир, но помутившийся взор Юноны не замечал, что на просторах растрескавшейся равнины возник характерный признак новых неумолимо надвигающихся событий.

Медленно раскрывались шлюзовые ворота города, выпуская навстречу жгучему закату и грядущему вслед мраку толпу обречённых, среди которых, избитый стражей и неотличимый от остальных фигур из-за серого, мешковатого защитного балахона, шёл Аргел.

Глава 3

— Идите только по дороге, не сворачивая в сторону, и, быть может, вам повезёт, — произнёс им вслед начальник шлюзовой стражи, прежде чем ворота города начали медленно закрываться. — Если корабль торговцев Кол Адра совершил вынужденную посадку, то его будет хорошо видно с вершины перевала.

Ворота города закрылись.

Нестройная толпа изгнанных ещё некоторое время топталась подле них, а затем, вытягиваясь неровной цепочкой, люди побрели в указанном направлении. Никто из них не имел даже смутного представления, что на самом деле представляют собой далёкие копи могущественной империи Кол Адр, откуда торговцы регулярно доставляли воздушный камень, передвигаясь над просторами Селена на своих огромных кораблях. Сейчас, после жестокого выдворения за стены родного Регула, попасть на борт такого корабля казалось им единственным шансом на спасение.

Как глубоко заблуждались эти несчастные…

Медленно двигаясь в ритме нестройной толпы, Аргел, раздавленный внезапно обрушившимся на него несчастьем, мрачно размышлял о случившемся.

Он интуитивно понимал — впереди их ждёт неизбежная гибель.

Никто не хотел умирать, но богатые граждане Регула, при поддержке городской стражи, быстро решили, кто является лишним, не заслужившим глотка воздуха.

Их просто выгнали прочь, снабдив лишь ветхими, давно отслужившими свой срок защитными балахонами. Сотни людей, принадлежащих к низшему сословию, оказались за пределами герметичных городских стен.

Серые фигуры в мешковатых балахонах медленно брели по дну кратера: кто налегке, кто-то впряжённый в повозки со скудным скарбом, и над этой процессией, постепенно разделяющейся на отдельные нестройные толпы, незримо витал дух безысходности.

Им некуда было идти, другие города вряд ли приняли бы изгнанников из Регула, и для сотен несчастных по-прежнему оставалась лишь одна слабая надежда — дойти до перевала и отыскать в призрачном свете Владыки Ночи задержавшийся по неизвестной причине корабль торговцев.

Тщетно…

Среди изгнанников не нашлось ни одного толкового проводника, и спустя несколько часов, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, процессия сократилась вдвое, отмечая пройденный путь телами тех, чьи защитные костюмы оказались настолько ветхими, что не смогли уберечь своих хозяев от беспощадных лучей уходящего на покой дневного светила.

Среди изгнанных из Регула были и родители Аргела, но он потерял их из виду ещё в начале пути. Семнадцатилетнего подростка, ни разу не покидавшего пределов города, вовлекло в свой тягостный ритм медленное хаотичное брожение внутри нестройной толпы, все фигуры казались одинаковыми, и он не мог ни отличить одного человека от другого, ни позвать близких, страшась даже прикоснуться к тугим застёжкам, обеспечивающим относительную герметичность мешковатых одежд.

На протяжении многих часов он двигался вместе с толпой, не слыша иных звуков, кроме собственного дыхания и редких всхлипов, от которых щипало в носу и горле…

Потом отгорел закат, и люди, сбившиеся с пути, вдруг начали бросать повозки, разбредаясь кто куда, окончательно утратив надежду на спасение, не в силах сопротивляться неизбежности. Это походило на массовое помешательство, кто-то садился на быстро остывающую землю, не видя смысла двигаться дальше, кто-то вдруг впадал в буйство, истерически переворачивая повозки со скарбом, пытаясь отыскать среди вываленных в реголитную пыль вещей хоть что-то способное уберечь от губительного ночного мороза.

Всё напрасно.

Аргел был измотан физически и напуган не меньше остальных, но его юношеское сознание, воспринимающее страх поредевшей толпы, отторгало чувство безысходности.

В своей наивности он инстинктивно продолжал искать несуществующее убежище и в этом порыве отошёл далеко в сторону от основной массы людей.

В течение долгого заката беженцы успели преодолеть впадину кратера и подняться на крутой перевал, где сохранилась припорошенная вездесущей пылью старая дорога. Аргел, двигаясь вдоль неё, внезапно увидел древнюю постройку с провалившейся внутрь крышей.

Сердце юноши трепетно ёкнуло, он подумал, что нашёл наконец место, где можно укрыться от пробирающего до костей холода, и не обратил внимания на странную металлическую поросль, которая густо оплетала вход в руины здания.

Он просто пошёл напролом, раздвигая руками жёсткие пружинящие ветви и, как следствие, тут же порвал свой защитный костюм, до крови оцарапав бедро.

Почувствовав, как по ноге струится горячий, липкий ручеёк, он испытал мгновенный ужас, инстинктивно рванулся вперёд, продавливая грудью сплетение упругих металлических ветвей, и вдруг оказался внутри сумрачного, давно заброшенного помещения.

Споткнувшись, он упал на пол, чувствуя, что погиб. Могильный холод уже подобрался к телу, просочившись сквозь широкую прореху окроплённого кровью балахона, в ушах начало звенеть от внезапного резкого недостатка кислорода, он в последнем инстинктивном усилии попытался вскочить, но не смог.

Сознание помутилось, шум в ушах стал тяжёлым, басовитым, голова разламывалась от внезапного приступа боли, а ноги не ощущались вообще, будто холод, пробравшийся под разорванную одежду, превратил их в куски льда.

Ужас окончательно сковал его волю, не осталось сил даже на крик, лишь перед глазами, на фоне радужных кругов, ещё некоторое время плавал призрачный образ наместника Регула, который, в окружении стражников, стоял на балконе своей резиденции, свысока обращаясь к собравшейся внизу толпе:

— Вы, никчёмные прожигатели жизни, не имеющие ни профессии, ни средств, чтобы оплатить вдыхаемый вами воздух, будете изгнаны из города. У нас больше нет ресурсов, чтобы содержать бесполезных членов общества. Так решил совет, и вы обязаны подчиниться его воле.

— Но мы же умрём!