- У него внутреннее кровоизлияние, - испуганно сказал я. - Профессор!

Старик стоял неподвижно.

- Я не всесилен, Макмур, не всесилен... Боюсь, наш друг умирает.

Дыхание доктора то и дело прерывалось. Я расстегнул ему рубашку и увидел ужасные сине-красные вздутия на груди.

- Его душили! - крикнул я. - У него сломаны ребра!

Доктор снова раскрыл глаза, проблеск сознания засветился в них. Он разжал губы, на подбородок снова вытекла струйка крови и сползла к вырезу рубашки.

- Друзья... - шепнул он и сделал такое движение, словно хотел подняться.

- Он силится что-то сказать. Вам нельзя, не напрягайтесь! - воскликнул я, но доктор взглянул на меня так, что я сам же первый приподнял его, осторожно поддерживая голову. Он начал шептать, с перерывами, вызванными все более усиливающимся кровотечением.

- Взорвать... взорвать все... - прохрипел он. - Уничтожить его, немедленно, через минуту может быть поздно...

- Что случилось? Что с вами случилось, - наперебой спрашивали мы.

- Это Финк... это Финк... я видел... видел...

Что он сказал о Финке? Я ничего не мог понять.

Голова доктора становилась все тяжелее.

- Все мины, одновременно, сразу же, взорвать.

Доктор терял сознание.

- Он бредит, - сказал Фрэйзер.

Последняя яркая искра появилась в глазах доктора. Он выплюнул огромный сгусток крови из легких, задохнулся и произнес почти нормальным голосом:

- Немедленно взорвать весь дом, иначе всем верная гибель, - и добавил тише: - Это Финк... Финк...

Голова упала набок. Я взял его запястье: пульса не было.

- Он умер.

Мы постояли над мертвым телом. Что делать?

- Надо пойти наверх, посмотреть, что творится с Финком, и попробовать его спасти, - сказал профессор. - Потом мы взорвем здание. После того, что я узнал... Я думал, не ошибаюсь ли я? Хотел понять, по-человечески объяснить ту страшную картину, но теперь вижу, что был не прав. Это не были призрачные галлюцинации, все гораздо хуже: это реальность.

Он выпрямился и прежним сильным голосом сказал:

- Господа, кто пойдет наверх?

Вызвались мы с Линдсеем.

- С вас на сегодня довольно, - сказал Уиддлтон. - Вы уже ходили за газовыми гранатами и доктором, вы уже виделись с ареантропом, хватит. Пойдете вы, инженер.

Линдсей затянул потуже ремень брюк.

- Пистолет у вас есть? - спросил профессор каким-то странным голосом.

- Зачем мне пистолет? - поразился инженер. - Ареантропа пулей не возьмешь.

- Конечно, марсианина нет, наверняка нет... - сказал профессор, быстро подошел к одному из шкафов, немного покопался в нем и вручил Линдсею черный плоский браунинг. - Возьмите. На всякий случай.

Инженер минуту глядел на блестящее оружие, взвесил в руке, пожал плечами и вышел, освещая себе путь фонариком. Мы стояли в дверях. Фрэйзер остался у гранатометов, Джедевани - около "адской машины", а я и профессор вышли в коридор. Тишина стала напряженнее. Я не мог так вот просто стоять и ждать.

- Я пройду только до лестницы, - сказал я и сделал шаг.

Он остановил меня, сильно дернув за пиджак.

- Под честное слово, Макмур?

- Слово, профессор! - воскликнул я и побежал к площадке. Было видно в темноте, как слабый лучик фонарика забирается по маршам лестницы все выше и выше. Потом простучали шаги на уровне третьего этажа, я услышал, как тихо раскрылась дверь малого монтажного зала - и наступила тишина.

Кровь пульсировала у меня в висках, мышцы напряглись, я стоял в чернильно-черной тьме и считал; сорок пять, сорок шесть, сорок семь, сорок восемь, сорок девять, пятьдесят... Неожиданно громыхнул выстрел. Я вздрогнул, подскочил к лестнице, но проклятое честное слово удержало меня. Второй выстрел, третий. И вдруг впервые в жизни волосы встали у меня на голове дыбом. Раздался вопль ужаса, рев ошалевшего от страха человека. Громкий, быстрый топот ног, над самой лестничной клеткой прогремел выстрел, резкий, душераздирающий крик ударил в уши. Я ощутил порыв воздуха, и какая-то темная масса свалилась на бетон в метре от меня.

Что-то мокрое и теплое брызнуло в лицо, я прыгнул вперед - из фонарика вырвался сноп света.

В желтом круге возникло размозженное падением с третьего этажа, изуродованное, с вдавленной в плечи головой тело инженера Линдсея. Я узнал его по брюкам, а когда схватился за одежду и перевернул его навзничь, тут же отскочил, крикнув от ужаса. Глаза у Линдсея были вытаращены, из широко раскрытого рта торчал язык, который он откусил, падая, кровавая пена заливала лицо. Я услышал шаги - это был профессор.

- Я боялся этого, - остановившись у меня за спиной, шепнул он. - Этого я боялся.

- Что случилось, профессор? Марсианин спятил?

Профессор долго смотрел на меня.

- Милый мой мальчик, - сокрушенно сказал он наконец, - не от марсианина бежал Линдсей так, что потерял ориентацию и упал с лестницы, пролетев два этажа... И не марсианин поломал доктору ребра.

- А кто? - спросил я, чувствуя, как замирает сердце.

- Финк, - сказал профессор, развернулся и пошел во тьму. Я - за ним. В зале профессор объяснил Фрэйзеру и Джедевани, что произошло.

- Финк? Не может быть! Он обезумел?

- Нет, он не сошел с ума. С ума может сойти человек. Мальчики мои дорогие, - не сердитесь, что так называю вас, - Финк уже не человек. Давайте устанавливать взрывные капсюли, добавим газовые гранаты, пусть все разнесет в клочья. Так надо.

- Значит, сдаемся, профессор?

- Не думайте, что из-за потери друзей. Нет. Только потому, что я уже знаю это существо на третьем этаже. Оно и ему подобные не имеют права на существование. Не нужна нам ни их мудрость и знания, ни их холодное, страшное совершенство.

- Я не понимаю, профессор.

- Сейчас не время для разъяснений, Макмур. Подсоединяйте провода.

Под руководством Фрэйзера мы подвели дополнительные взрыватели ко всем газовым гранатам и бризантным снарядам и вышли из зала, разматывая за собой шнур электрозапальника.

Мы покинули здание через парадный подъезд - я ждал на ступенях с катушкой провода, а Джедевани побежал в служебный домик за шофером. Это был первый приказ, который он выполнил с величайшим желанием и быстротой. Уже через минуту подъехал знакомый мне черный "бьюик", которому предстояло отвезти нас в город.

- Бэрк, - распорядился профессор, - подъезжайте к концу пруда и ждите нас там.

Шофер, который, казалось, ничему не удивлялся, включил стартер. Мотор заворчал, и вскоре задние красные огоньки лимузина исчезли в ночном мраке.

Было довольно холодно и влажно. Профессор шел первым, мы трое - за ним, причем я нес катушку, с которой сматывался провод.

Когда мы отошли метров на триста, провод кончился. Мы залегли в сухой меже, разделяющей поля. Я включил фонарик, а Фрэйзер подсоединил концы проводов к специальному ключу с широкой рукояткой и молча, не произнеся ни слова, подал его профессору. Я глянул в сторону дома. Он был совершенно темный, почти невидимый, только крыша с горбом купола выделялась на фоне более светлого неба. На третьем этаже, в крыле, виднелись три слабо освещенных окна. При мысли, что там находится ареантроп и Финк - какой-то совершенно незнакомый, страшный инженер Финк, который не сошел с ума, но убивал своих друзей, я почувствовал, как по спине прошла дрожь. Профессор велел нам прижаться головами к земле и повернул рукоятку.

Гигантская красная вспышка расцвела во тьме. Раздался глухой рокот взрыва, а вслед за ним дробью посыпались очереди других, хруст и треск ломающихся перекрытий, скрежет и лязг падающих машин, грохот разваливающихся и рушащихся в языках пламени стен. Наконец огромное, прекрасное здание превратилось в колоссальную, все еще дымящуюся, стреляющую в небо языками пламени осыпь.

Потом наступила тишина. Лишь с тихим шумом падали на траву мелкие капли дождя.

Профессор медленно поднялся.

- Друзья, мы закончили свою работу. Какой же это печальный конец! Трое крупных ученых заплатили за нее жизнью. Узнали мы что-нибудь? Да, одну, мне кажется, истину. Планеты - чужды друг другу. Не так чужды два человека - один из жаркой Австралии, другой - с полярных льдов. Не так чужды друг другу человек и зверь, птица и насекомое. Их нечто объединяет и связывает. Они выросли под одним небом. Дышат одним воздухом. Их обогревает одно солнце. Общие истины? Да, есть и общие истины. Но у каждого есть и своя, пригодная только для него. Тут суть, дорогие мои, не в цене открытия. Суть в его высшем смысле. Что еще мы узнали? Вырвали мы у пришельца тайну преобразования материи? Нет. Так, может быть, мы узнали что-то о нас самих? Какую-то новую истину? Увы, да. Я ее познал, И зачем она мне, эта истина? Друзья мои, я изменил решение: я не скажу вам ничего. И вы должны чувствовать не любопытство, обычное несчастное человеческое любопытство, а испытывать благодарность ко мне. Благодарность за то, что я ничего не сказал и не скажу. Ибо марсианин - чудовищное существо. Он знал, что я руковожу вами, знал, что я - самый сильный. И подумал: "Чтобы его уничтожить, мне достаточно захотеть. Но какой мне от этого прок? Никакого! Нет, я его сломаю. Открою ему глаза на то, о чем он даже и подозревать не мог". Так он и поступил. Друзья мои, я хочу верить, что Марс уже никогда больше не покусится на овладение Землей. Там вылупился и вырос в плазме, экранированной сталью, разум, которому чуждо любое чувство. Да, им чужды ненависть, уныние, злость, гнев, ярость, но столь же чужды и добро, дружба, радость, любовь. А что влечет человека к науке, к познанию, если не любовь - любовь к истине? Что может сделать человек, не знающий любви?

Земными словами рек апостол Павел: "Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая, или кимвал звучащий" [1 Кор. 13:1]. Да, это слова человеческие. И я горжусь этим. Друзья, нам необходимо забыть. Невозможно объяснить людям то, что вы пережили, так как же могу сделать это я, тот, кого подверг тягчайшему испытанию пришелец из другого мира?

Профессор замолчал. Наши одежды намокли от дождя. Влажный ветер донес запах гари. Небо на востоке начало сереть.

- Профессор Уиддлтон, - сказал я, - если не хотите сказать, какие страсти продемонстрировал вам этот тип с Марса на своей планете, то скажите хотя бы одно: он одержал над вам верх? Одолел вас? И ради Бога, что произошло с Финком?

- Одолел ли он меня... - тихо сказал профессор. - Два эти вопроса связаны так тесно, как вы даже не подозреваете. Вот Финка он действительно одолел. Там, наверху, действовал ведь не Финк под гипнозом, не Финк в каталептическом состоянии, не Финк безумный... Внешне это был Финк - не наш друг-инженер, а нечто с его телом, его руками и ногами, в его одежде. И при этом "оно" не было инженером Финком.

- Что такое? - остолбенел я. - Что это значит?

- Да, да, вы удивлены...

- Ну, хорошо, тогда что марсианин с ним сделал?

- Не знаю точно, только догадываюсь на основании увиденного. Ареантроп что-то изменил в нем, что-то отнял, а взамен дал что-то другое.

Я был совершенно заморочен.

- Так что же он отнял и что дал? - спросил я. - Может быть, это была душа? И он переправил ее на Марс?

- Напрасно вы с такой язвительностью произносите слово "душа", тихонько сказал профессор. - Нет, это была не душа. Я не могу сказать, дорогой мой, ибо это как раз и относится к тому, о чем мне говорить нельзя. Но отвечу так; во-первых, он меня не одолел, не сломал. В самую тяжелую, самую трудную минуту я вспомнил, кто я есть и кого люблю. Может быть, это меня спасло. Необходимо, чтобы в тебе было хоть немного веры... Хотя лучше, чтобы она была и в тебе, и в других. Только тогда можно что-либо совершить. А во-вторых, попытаюсь пусть не объяснить, но сделать чуть-чуть понятнее проблему инженера Финка. Вы знаете, что можно по собственному желанию приводить в движение мускулы тела. Верно?

- Конечно.

- Ну, хорошо, а как это делается?

- Разные есть теории, - ответил я, - но, насколько я знаю, механизм "желания", воли не известен.

- Не известен вам, но не мне, чтобы быть точным, - сказал профессор. И слава Богу. Но иногда, когда вы спокойно лежите, бывает, что" тот или иной мускул нет-нет да самопроизвольно сократится, вздрогнет, и вы можете это видеть. Так?

- Случалось, - ответил я. - Думаю, такое бывало с каждым.

- И кто же действует в этом случае?

- О, знаю, - сказал я. - Возможно, молочная кислота образовалась в какой-то мышце или в коре головного мозга какой-нибудь приблудный ток пощекотал соответствующий центр...

Профессор кивал и улыбался.

- Неплохо, неплохо. Но все далеко не так просто... Если вы знакомы с различными теориями, объясняющими деятельность мозга, то должны знать, что некоторые ученые именно в таких токах и раздражениях усматривают причины произвольных движений.

- Ну, да, конечно. Но есть и другие...

- Оставим их в стороне, чтобы не разбрасываться. Итак, то, что некоторые именуют произвольным механизмом, иногда действует не только помимо нашей воли, но даже наперекор ей. Я, конечно, говорю не о сокращении утомленных мышц, тут дело ясное, а о колебаниях мышц совершенно нормальных во время отдыха...

Стало быть, все выглядит так: если эту произвольно сокращающуюся мышцу считать как бы аналогом инженера Финка до произошедшего с ним несчастья, то ту, другую, которую вы видите в действии, удивляясь, что она ни с того ни с сего сжимается, работу которой вы чувствуете, хотя происходит это совершенно помимо вашего желания, - такую мышцу можно назвать аналогом Финка после всего случившегося.

И глядя при свете наступающего утра мне в лицо, видимо не очень-то отмеченное мудростью, он добавил:

- Понимаете, Макмур, я не могу вам сказать ничего больше, не сказав при этом всего... А этого мне делать нельзя.

Уже почти совсем рассвело. Профессор обратился к нам:

- Прежде чем пойти к машине, надо осмотреть развалины. Если даже, как я надеюсь, конус уничтожен, то не исключено, что центральный шар, пузырь, уцелел. А это как раз и есть то страшное творение... Мертвая-то материя в чем виновата?

- Профессор, - спросил я, - вы считаете, что шар сам, без аппарата-носителя, способен восстанавливать все ему необходимое? Такой бессильный... пузырь?

- Не хотел бы я иметь такого "бессильного" противника, даже если б за мной стояла вся армия Соединенных Штатов, - сказал профессор. - И перестаньте у меня выпытывать, все равно ничего больше не скажу.

Мы двигались по тяжелой, мокрой траве. Я первым прошел через разрушенный взрывом подъезд и стал карабкаться по обломкам. Чудовищная сила взрыва погнула тяжеленные профилированные фермы из массивной стали, размозжила головки моторов, разбила на части монолитные блоки железобетона.

Неожиданно я увидел под обломками что-то черное - и подошел ближе.

Это было оторванное щупальце чудовища.

- Не прикасаться! - крикнул профессор. - Его плазма - смертна, его злость - нет.

Я продолжал искать. Увидел что-то вроде погнутого колпака конуса, но не был уверен, что это действительно он. Потом нас окликнул Фрэйзер втиснутый между кирпичами, торчал обрывок пиджака Финка. Мы бродили по развалинам, от которых все еще несло хлором газовых гранат. Наконец профессор сказал:

- Все это впустую. Я прикажу залить руины несколькими сотнями галлонов бензина и поджечь. Тогда, если даже ядро выжило при взрыве, оно будет уничтожено пламенем, - и маленький, черный, сутулый, он двинулся к выходу. Перепрыгивая с камня на камень, мы шли за ним по осыпающимся под ногами обломкам.

Мы молча отправились в путь, поглядывая по сторонам. Неподалеку, справа, раскинулись зеленые непрозрачные воды пруда. Наконец за поворотом появился автомобиль - черная точка на серой ленте автострады. В тот же момент небо на востоке вспыхнуло красным и золотым и первый сноп солнечных лучей, словно торжественный огненный салют, пронзил голубизну. Низкие тучи быстро разбежались, отсвечивая кремовым и белым. Лица овевал ветер, насыщенный водяной пылью из пруда.

- И он хотел все это у нас отнять... - шепнул профессор.

Верно ли я его понял? Спрашивать не было смысла.

Мы молча добрались до черного тяжелого "бьюика". Бэрк выскочил из машины и отворил нам дверцы. Мы сели. Дверцы захлопнулись. Несколько секунд скрежетал стартер, пахнуло дымом.

Машина дрогнула и покатилась в сторону Нью-Йорка.