- Других не было?

- Нет, - сказала я.

- Ты иди домой, - сказал офицер. - Иди, тебе здесь нечего делать.

Лил дождь, а лужа, в которой раньше лежал солдат, была красной.

Я пошла домой, но не дошла, а остановилась возле Огонька. Мне не было жалко Кима, потому что это был чужой Ким.

- Вот видишь, к чему это приводит, - сказала я Огоньку.

Я была совсем мокрой, в рваном платье. И тут я увидела, что за то время, как я не встречалась с Огоньком, у него появился младший братишка. Я смотрела на железный столбик. Мой старый Огонек еще больше подрос, край его залез за столбик, а малыш был совсем маленький, как мухоморенок рядом с мухомором.

Идти в таком виде к маме в больницу - только пугать ее. Я вернулась домой и почти сразу заснула - такая у меня была реакция.

Ночью я просыпалась от страха. Я задним числом перетрусила. Мне казалось, что кто-то пробрался в дом и сейчас он со мной что-то сделает, а может, убьет, но я не могла отогнать сон настолько, чтобы проверить, заперта ли дверь.

Я проснулась поздно. Было тихо. И я целую минуту лежала совсем спокойно, в хорошем настроении и думала: почему не надо идти в школу? Потом минута прошла, и я все вспомнила. Я попыталась включить телевизор, но он не работал. Было полутемно, хотя часы показывали девять часов. Я выглянула в окно - над улицей нависла почти черная туча - вот-вот выплеснется. Я стала быстро собираться. Кожаная кепка Кима лежала на полу. Я выкинула ее в мусорное ведро. Потом собрала свою сумку - только самые нужные вещи, словно собиралась на экскурсию. Я решила, что отнесу вещи, а потом схожу к Сесе. Обязательно. Ведь я не боюсь заразится?

Но в больницу я не пошла. Я подумала, что пока я буду ходить в больницу, Сесе может умереть. Я оделась потеплее, перерыла всю кухню, пока нашла полпачки сахара - даже странно, что не видала ее раньше. Больше мне нечего отнести Сесе.

Я поспешила к Сесе, пока не началась новая буря. Воздух был тяжелый, и я сразу запыхалась, пришлось перейти на шаг. Сесе жил в трех кварталах, рядом со школой, у него свой маленький дом - это дом его отца, который когда-то был директором нашей школы, но умер.

У дома я встретила Шуру Окуневу, старшую сестру Даши. Она спросила, не видела ли я ее Петьку. Петька убежал на улицу, а она волнуется. Я сказала, что не видела. И спросила: Сесе дома? Это был глупый вопрос.

- Ты что, не знаешь? - спросила Шура. - У него же орор, может, он помер.

- А ты к нему не ходила?

- Ты что! У меня ребенок. Мне бы его сохранить.

- Я к нему пойду.

- Олька, - сказала Шура убежденно. - Нельзя. Он все равно, что умер. А это верное заражение, ты у любого спроси - сегодня орор хуже чумы.

- Я пойду.

- Тогда больше ко мне не подходи и вообще к людям не подходи! закричала Шура.

Я понимала, что она психует: в такие дни иметь ребенка - это вдвое хуже.

Шурка побежала дальше, крича своего Петьку, а я пошла к Сесе.

Дверь к нему была открыта.

Я спросила, есть ли кто дома.

Сесе не ответил, и я вошла.

Он был совсем плохой. Страшно худой - скелет, а на лице и на руках красные пятна. Руки покорно лежат на одеяле, и сам он покорный.

Он увидел меня - глаза расширились.

- Здравствуйте, - сказала я, - я пришла, может, надо что?

- Не подходи, Николаева, - сказал он. - Нельзя.

- Ничего, - сказала я, но осталась стоять у двери. Я даже не подозревала, что человек может так измениться. Я понимала, что он скоро умрет.

На столике стоял пустой стакан.

- Вы пить хотите? - спросила я, чтобы не стоять просто так.

- Не надо.

Я прошла к кровати, взяла стакан и пошла на кухню. На кухне было запустение, но кто-то здесь недавно был. Значит, кто-то ходит. А я боялась.

У плиты стоял газовый баллон, и в нем еще оставался газ. Я включила его, поставила чайник, достала сахар. Вернулась к Сесе.

- Вот видишь, - тихо сказал Сесе. - Не повезло.

- Ничего, - сказала я, - вы еще поправитесь.

- Спасибо.

- А кто к вам приходит?

- Ты не знаешь?

- Нет.

- Холмов.

- Холмик? А мне он ничего не сказал.

- Это опасно. Вы, ребята, не понимаете, как опасно.

- Все очень опасно, - сказала я серьезно. - Потому что меняются люди.

- А как там огоньки? - спросил Сесе.

- Вчера новый родился за нашим домом, - сказала я. - Совсем маленький.

Он закрыл глаза, потому что ему трудно было говорить.

- Я буду у мамы в больнице, возьму лекарств.

- Не надо, - еле слышно сказал Сесе. - они нужны живым.

Чайник закипел, я сделала сладкий напиток. Потом напоила его.

Сесе не разрешал, но он был такой слабый, почти невесомый, и я его все равно напоила. Мне было бы стыдно этого не сделать. Он немного попил, но больше не смог. Он закрыл глаза, а я ему что-то хотела сказать и никак на могла придумать, что.

И я сказала ему, как я его люблю, как я всегда его любила, потому что он самый красивый и умный. Еще с седьмого класса любила. Он вдруг начал плакать - только слезами, лицо было неподвижно. Он велел мне уйти.

На улице меня поймал такой ливень, какого я еще не знала.

Было темно, как глубокой ночью, и я даже заблудилась. Я шла и все время натыкалась на стены. Я плохо соображала. Но тут я увидела наш Огонек. Я добралась до угла дома, стояла там и смотрела на Огонек с ненавистью, как будто он был виноват в болезни Сесе.

Было все еще темно, но дождь вдруг ослаб. Я поглядела на железный столбик - и увидела, что край Огонька не достает до него. А маленький Огонек не увеличился.

Я стояла и глядела на Огонек, словно загипнотизированная. Не знаю, сколько простояла. И тут услышала далекий крик. Почти сразу большой Огонек съежился, а второй, малыш, мигнул и исчез.

Я обрадовалась. Значит, правда, они могут исчезать.

Потом забежала домой, взяла сумку и пошла в больницу.

По дороге встретила Шурку Окуневу.

Она поднималась от реки, еле живая, словно ее палками побили. Она тащила на руках Петьку - Петьке уже шесть лет, тяжелый, она запыхалась. Увидела меня и начала кричать, словно я была виновата:

- Я же звала! - кричала она. - Я же звала и никого!

- Нашла? - спросила я. - Вот и хорошо.

- Ты не понимаешь. - Холмик утонул! Он моего Петьку вытащил, а его унесло! Я сама видела!

- Где? - Я бросила сумку и побежала к реке.

Вслед кричала Шурка, потом она бежала за мной, она не замечала, что Петька тяжелый и мокрый, она все время повторяла:

- Я же не могла... Он за бревно держался, он Петьку вытолкнул, а река - ты же знаешь... Я Петьку тащила...

Река была вздувшейся, громадной, по ней неслись бревна, какие-то ящики... ни на берегу, ни в воде не было ни одного человека.

- Может, его выбросило на берег? - Я просто умоляла Шурку подтвердить, а она не смогла.

- Я видела - его голова там, на середине, появилась - и все...

Я взяла у нее Петьку, он устало плакал.

Мы по очереди несли его на косогор. Уже наверху я спросила:

- Ты кричала?

- Ой, как я кричала! - ответила Шурка.

Я отдала ей Петьку.

- Согрей его, - сказала я.

- Я кричала - и никого, - повторила Шурка и ушла.

И тогда я решила, что к маме пока не пойду. Мне нужно поговорить с кем-то серьезным, который захочет поверить.

Дошла до станции. Уж не помню, как.

На станции были люди. Солдаты и дружинники вытаскивали из вагонов мешки. За путями, у стрелки горел Огонек.

Я увидела того лейтенанта, который говорил со мной вчера.

- Мне надо в Москву, - сказала я. - Обязательно. Может я ошибаюсь. Но если я не ошибаюсь, тогда есть надежда.

- Поезда не ходят, - сказал он. - Ты же знаешь. И в Москве такие пожары...

- Тогда я вам скажу.

Его позвали, но он посмотрел мне в глаза и крикнул:

- Погоди, без меня!

А мне сказал:

- Говори, девочка.

И я ему сказала про совпадения. Про то как увеличился Огонек, когда пришел Ким, про то, как он чуть-чуть уменьшился, когда я пришла от Сесе, как погас малыш, когда Холмик вытащил Петьку, а сам не смог выбраться из реки.

Мы с лейтенантом добрались до Москвы на его газике.

И я все это повторила здесь.

Я знаю, что есть надежда. Никто раньше об этом не догадывался, потому что не искал связи между нами и Огоньками. Если нет надежды, ее надо искать там, где не искали.

Нет, я не смогу остаться здесь. Холмика нет, и некому даже напоить Сесе. Вы просто не представляете, какой он человек.

И мама, наверное, уже с ума сходит.