Лапа – размером с суповую тарелку. Шесть пальцев. Когти – словно ножи. Его я узнаю из сотен других. Этот след мог принадлежать только протею.

Удача. Вторая за сегодня. Значит, мой корабль выжил в том жестоком бою. Земного протея убить чертовски трудно.

Я зачерпнул снега и присыпал след. Совершенно ни к чему охранникам его видеть. В сердце билась сумасшедшая радость.

Со мною уже было такое – там, на Южном материке. Я стоял на краю расщелины, зная, что внизу – тонны человеческих костей. Лёгкие раздирал смрад от сотен печей. Я считал дни и часы до отправки в утилизационную зону и – безумно, яростно верил, что меня минует чаша сия.

А среди оплавленного обсидиана пробивалась травинка. Блёклая, нищая и прекрасная в своём упорстве. На кончике её пламенела алая точка, полураскрывшийся бутон. Я видел её всего раз. Больше я никогда не приходил к расщелине, боясь обнаружить, что цветок погиб. Через неделю меня амнистировали. Увезли с Южного материка обратно на плантации.

Засыпав след, я подготовился к работе. На зелёные поля нельзя выходить с включенным оборудованием. Самую мощную электронику придётся снять, иначе «благодать» выгорит в считанные секунды. Хорошо хоть генератор термополя не дотягивает до критической мощности. Представляю, как бы мы выглядели без него – в тяжеленных пластиковых шубах, масках, валенках.

Я раскатал на снегу пневмобуй, накачал его. Оранжевое пятно на белой равнине видно отовсюду. Мне потребуется лишь сито и контейнер. Собирать водоросль несложно: вороши себе ситом зелёные сугробы, да временами включай режим очистки.

Вот только сито забивается быстро, и снег через него почти не проходит. А очистка тянется долго. Рано или поздно отупевший от монотонных движений каторжник начинает помогать себе рукой. Пропихивает ладонью слежавшийся ком, добавляет всё больше и больше снега. И – ошибается. Хватает мембрану пальцами.

Если это произошло, важно не психовать и не терять голову. Наноботы размножаются быстро. Нужно немедля срезать пальцы вибролезвием, что встроено в край сита. Вибролезвие – штука энергоёмкая. Включить его – значит выжечь «благодать» на сотни метров вокруг. Но если «горящие» пальцы не отсечь – это верная гибель. И тогда уж никому не важно, сумел ты сохранить собранную «благодать» или погубил. Паёк отравленному не понадобится. А умирать неудачник будет несколько дней. Истекая жёлтой пеной, оплывая, как весенний сугроб.

Сито зачерпнуло тонкую зеленоватую плёнку на поверхности. Я обобрал изумрудный «пушок» и двинулся к «вене» – так на жаргоне каторжников называется основная колония водорослей. Если напрячь воображение, можно и в самом деле углядеть на снегу картинку из анатомического атласа: аорты, вены, сеть кровеносных сосудов. Если возможна, конечно, кровь зелёного цвета.

Я повернул ободок и легонько встряхнул сито. Изумрудная пена таяла на мембране, уходя в накопитель. Пока сито чистится, есть время для размышлений. И воспоминаний.

Видел ли кто-нибудь след протея? Пилот антиграва мог обратить внимание. Это опасно. Особенно если пилот – из бывших защитников орбиты, за какую-нибудь провинность сосланный на каторгу. Как выглядит протей клана «мантикора» ему объяснять не надо. А уж что может натворить корабль противника, прорвавшийся на важный стратегический объект, – сами додумывайте.

Лангедок важен для рунархов. За время войны орбитальные станции несколько раз переходили из рук в руки. «Погибельный трон», станция, располагающаяся в астероидном кольце, до сих пор в руинах. Его и восстанавливать не пытаются. Зато трирем и квинтарем рунархи в систему согнали – песчинке незамеченной не пролететь.

Без «благодати» Земле придётся туго. Обучение новых срединников, месмеров, кинетиков уже приостановлено. Все ресурсы идут счётчицам – без них невозможно пилотировать новейшие линкоры.

Времена, когда компьютеры управляли кораблями лучше людей, давно в прошлом. Машины подсчитывают, а счётчицы заранее знают результаты всех вычислений, какие только можно вообразить.

Я хорошо помню времена обучения на срединника. Теоретически можно пройти по этой дорожке без «благодати». Но только теоретически.

На деле это потребует невообразимого напряжения воли. Умения концентрироваться, превращаться в вещь, точку, звук. Вряд ли кто-то способен на это от природы. А ошибок быть не должно: одна неудача, и процесс придётся начинать заново. Хорошо, если курсант останется жив и в своём уме. Одного неудачника я знал: он писал по эфиросети письма Пиковой Даме. Гйрманом его звали.

Сито щёлкнуло. Я отсоединил накопитель и пристегнул к поясу. Стараясь поддевать ситом самый край зелёных лохмотьев, я зачерпнул снег. Примял ладонью. Руки уже давно перестали мёрзнуть – привык. В животе голодный ком, тело лёгкое, кажется: швырни сито – и полетишь вслед за ним, если отпустить не успеешь. После лечения всегда так. А ведь утром я даже ходить почти не мог.

Ещё ком снега. Ещё прядка.

Интересно, мог ли я спасти протея?

Рука, мягко проталкивающая в сито белую крупу, резко провалилась. От резкой боли я едва не вскрикнул. Ладонь скрутило. Я тупо стоял и смотрел на кончики пальцев. Рука наливалась огнём.

Замок хромого короля

Глава 1. Императорский Визионер

Если бы у кораблей были души, главными на флоте считались бы не земные счётчицы и не рунархские друзья автоматов. Главными были бы мы – срединники. Имплантаты, прямой канал связи с компьютером – всё это ерунда по сравнению с единством душ.

Говорят, искусственный разум и душа – вещи несовместимые. К кораблям класса «Протей» это не относится. Сама основа их существования была заложена ещё нашими предками. Их мифологией. Страхом перед демонами, обитающими во тьме.

Для людей, живущих в колониях, понятие «Первое Небо» абстрактно. Земля воспринимается далекой-далёкой, даже если до прародины человечества не больше семидесяти пяти световых лет. – Николай Джонович, – торжественным и чуть-чуть срывающимся голосом объявил я. – Я… я согласен.

Когда я впервые встретил землянина, мне было пятнадцать лет. Я жил в интернате на Разбитом Сердце – одном из островов Каза. Каз, родная моя планета, обращался вокруг Wolley 9027, звезды, по своим параметрам близкой к Солнцу.

А началось всё с того, что я пропал. Ничего удивительного: воспитанники в интернате исчезали постоянно. Детьми мы объясняли это происками Страшного Скелета Смерти. Став постарше, перешли на злых шпионов. Это всё ерунда. Из моего выпуска лишь мне удалось встретить виновника исчезновений.

Чёрные силуэты сосен качались над корпусом. Где-то кричала ночная птица. Голос её отзывался восторженными мурашками по спине. Мы жили в походных условиях – так полагалось. Учителя говорят, что на многих планетах условия жизни ещё хуже. То есть хуже, чем на Казе. И нам надо благодарить правительство за то, что мы имеем.

Не знаю. Мне наш интернат в лесу нравился. Сам по себе, без всякого правительства.

Я возвращался из самоволки. То есть после ночного купания в озере. Я поспорил с Валькой из пятого номера. Вообще-то он меня на слабу взял. Но кого это волнует? Поспорил – иди. Зато мне достанется картридж с «Тремя мушкетёрами» и его десантный фонарик.

Я старался идти по тропинке бесшумно. Поймай меня кто-нибудь из наставников – Лачуги были бы обеспечены. Поди отопрись, когда волосы мокрые, а в кармане – спичечный коробок с крабом-бретёром.

Фонарик мой разрядился. Чтобы не споткнуться, приходилось внимательно смотреть себе под ноги. Поэтому я и не заметил, как столкнулся с госпожой Романовой. Обычно я внимательный и в лесу хожу как индеец. А Романова стояла у самого края тропинки. В камуфляжном комбинезоне. Попробуй, заметь.

– Гуляем, воспитанник Перевал? – поинтересовалась она. – Ай-яй-яй! Значит, таково наше отношение к дисциплине.

Она обернулась к лесу:

– Вот он, господин капитан. Как я и говорила, ушёл к озеру.

На тропу вышел ещё один человек. Огромный, в спортивном костюме – настоящий медведь. Луна вынырнула из облаков, и в её свете стало видно лицо наставницы. Романова растерянно улыбалась. Мне стало не по себе: никогда такой её не видел. Уж лучше бы ругалась. Или про честь группы рассказывала.

– Андрей, – тихо начала она. – Андрюша… тебе выпала великая честь. Господина капитана… Николая Джоновича… заинтересовали твои успехи в изучении… в изучении… – Фраза повисла в воздухе. Наставница дёрнула уголком рта и укоризненно посмотрела на меня.

Я набычился. Ну что она за ерунду несёт? Какие-такие успехи? Вот дурища. Великан взял меня за плечо.

– Сынок, – ласково сказал он. – Тебя ведь Андреем зовут?

Я кивнул.

– А меня – Николаем Джоновичем. Будем знакомы. – Он протянул широченную ладонь. – С этого момента Елена Борсовна уступает мне шефство над тобой. – Он со значением посмотрел на наставницу: – Если ты согласишься, конечно.

Уступает? Кто? Я запоздало сообразил, что Елена Борсовна – это Романова. У нас никто её по имени-отчеству не звал.

– А вы из КБПН? [1]

– Нет.

– Значит, из экзоразведки?

– Андрей, не надоедай господину капитану дурацкими вопросами, – не выдержала моя бывшая наставница. – Что за ужасные манеры!

– Да отчего же, Елена Борсовна? – благодушно отозвался капитан. – Вполне законно парень интересуется. Вот только обстановка для разговоров неважнецкая. – Он подмигнул мне: – Значит, так, курсант Андрей… Сейчас мы отправляемся в одно толковое место. Там и поговорим. Идёт?

– Идёт, – совершенно по-взрослому пробасил я. Покосился на Романову и поинтересовался: – Можно забрать вещи?

– Нельзя, – последовал ответ. – Ты же не знаешь, что я тебе предложу. Быть может, мы не договоримся, и ты останешься в интернате.

Ну уж фигушки. После того как меня застукали на тропе? После одиннадцати? Директор только и мечтает меня в Лачуги сплавить. Вслух я ничего не сказал, и мы отправились в «толковое место». Точнее – на лётное поле, где стоял катер капитана.

Конечно же, катер был защищён от подслушивания. Но дело даже не в этом. Сама обстановочка! Темное поле, звёзды, хищный силуэт боевой машины. У нас получалась не просто беседа, а настоящая встреча заговорщиков. Я раньше никогда не видел космического корабля вблизи. Даже самого маленького.

– Что, – спросил капитан, – сильно бы тебе влетело?

– Да ерунда, – пожал я плечами. – Воспитывать бы начали. Вы не подумайте: у нас педагогика на высоте. Ну, сослали бы в Лачуги брюкву окучивать, вот и всё.

Подробней я объяснять не стал: ещё подумает, что жалуюсь. Капитан – он ничего, хороший дядька. Понял с полуслова.

– Лачуги – это для крестьян, да?

Тут он меня уел.

– У меня отец лорд-полководец, между прочим, – буркнул я. – У него административный индекс «А118».

– Индекс по наследству не передаётся.

– Ага…

Индекс у нас определяет, кем станет человек: администратором или жалким инженеришкой. Индекс моего отца был почти лучшим на Казе. «А118» – это очень много, поверьте! Такой человек может управлять целой страной, если не планетой. Вот только меня это никак не касалось. Я слышал не одну историю о том, как ребёнок лорда получал индекс «О» – отщепенец. После такого отцу ничего не остаётся, как уйти в отставку. Или – пулю в лоб.

– А вы знаете мои вероятностные прогнозы?

Капитан покачал головой:

– Нет. Индексы рассчитывает Белый Оракул. Мы к этому касательства не имеем. Я к тебе с другим делом. – Он выдержал паузу и скучным голосом объявил: – На Каз прибыл генерал от экзоразведки, его превосходительство Сергей Дарович Рыбаков. Императорский Визионер. По нашим сведениям, на Казе есть человек, который в недалёком будущем станет срединником. Мы обследуем всех юношей моложе шестнадцати лет. Ты подходишь по всем параметрам.

Я нахмурился. Визионер, срединник… Слова были не то чтобы совсем незнакомыми. Они никак не связывались с реальностью.

– Срединники – это фантастика, – безапелляционно заявил я. – Нам вчера про них показывали фильм в стереатре. «Звёздные тернии».

Ладонь капитана легла мне на плечо.

– Всё правильно. У вас часто показывают фантастику?

– Каждую неделю.

– А когда в фильмах впервые появились срединники?

Я стал припоминать. Два года назад их не было. А потом – раз, и есть. Сразу во всех фильмах. Как бластеры или космические корабли. Их даже в старьё разное вставили, вроде «Аэлиты», «Спектра» или «Часа быка».

– Всё правильно. Программу подготовки модификантов рассекретили несколько лет назад. Тогда же было принято решение переснять все старые фильмы. Это называется «формирование общественного мнения».

Капитан не важничал, не надувал щёки. Разговаривал как равный с равным. Он честно объяснил, что произойдёт, если я откажусь или завалю проверку: мне сотрут память и вернут в интернат. А дальше всё пойдёт своим чередом. Как если бы Николай Джонович не появлялся в интернате. Лачуги, бесконечные поля брюквы, тяпка… Уроки смирения – так это называется.

– Всё зависит от тебя. Соглашаешься – летишь со мной. Нет – иди обратно в корпус. Я поговорю с твоей наставницей, но вряд ли это поможет. Мальчишек она, скорее всего, не любит.

С этим не поспоришь. Что есть, то есть. Такая жаба!

– Я… – начал я и умолк. Вспомнилось мамино лицо. Через месяц она должна была приехать в интернат.

Ну да. Конечно. А если останусь, что, лучше? После Лачуг хорошего индекса не получишь. Фигушки! Уж лучше в озеро головой – к Хозяину Бретёров.

* * *

Романова осталась в интернате, – а что ей было делать с нами? Начиналась новая жизнь. Жизнь, наполненная приключениями и подвигами, жизнь, о которой я знал до смешного мало… Мне казалось, что отныне я должен поступать правильно и солидно. По-взрослому.

– А плазмер вы мне выдадите, когда прилетим? – важно спросил я. В моём представлении все экзоразведчики ходили с оружием.

Николай Джонович на это едва заметно усмехнулся:

– Плазмер… Плазмер, братец ты мой, тоже не всякому дадут. У меня вот, например, нету. Да и не нужен он мне.

Капитан принялся рассказывать. Теперь-то я понимаю, что он многое скрыл. Ну а как иначе? Не всё же выбалтывать мальчишке, первому встречному. Да многого я и не понял бы. Я ведь родился на провинциальной планетке Второго Неба, да ещё и жил в интернате.

Прежде всего Николай рассказал об экзоразведке. В моём понимании это означало всё: охоту на пиратов, перестрелки со шпионами, зачистки планет с опасной биосферой. Приключенческих фильмов к пятнадцати годам я пересмотрел много.

Николай не стал меня разубеждать. О том, что экзоразведка должна заниматься лишь неоткрытыми планетами, я узнал позже. Все остальные дела нам навязали бюрократы императорского двора. Но об этом я потом расскажу.

Мы сели в катер и отправились на орбитальную станцию. Как я узнал позже, она называлась «Авалон». После того как мы взлетели, Николай Джонович с головой ушёл в работу. Сложность была не в том, что приходилось управлять машиной (катер вёл автопилот, он умный), а в том, что нас доставали диспетчеры. Представляете, пароли у нас запрашивали восемь раз!

Сам полёт мне не понравился. В фильмах всё врут. Нет никакого звёздного неба, нет огромного шара планеты внизу – ничего нет! В «Марсианских хрониках», когда герои летали на катерах, сквозь блистеры было видно всё, что снаружи. Особенно на линкорах. Там вообще здорово: адмирал на верхней палубе, а вокруг – бескрайний космос. И точки кораблей мерцают.

Здесь даже приборов толковых не было. Один инфодисплей во всю стену. А на нём – пятна, пятна, пятна. Вроде нефтяной плёнки в луже. Николай объяснил, что у него имплантат, который преобразует эту мешанину в информацию. Он по этим пятнам и скорость видит, и запас топлива, и стабильность систем. А ещё воспринимает картинку – расположение станции, планеты, катера и много чего ещё.

Хорошо ему. А мне что делать? А если авария и кроме меня на катере никого в сознании не окажется? Имплантаты у нас вживляют только после того, как скажут индекс. Да и то, вряд ли мне достался бы пилотажный – на Казе даже космопорта нет. В принципе, он и не нужен: к другим планетам мы не летаем, а спутник запустить или там шаттл отправить можно и так. Из аэропорта.

Но всё равно обидно. И станция меня разочаровала. Потому что… Но не буду об этом.

Я ожидал, что меня сразу представят Рыбакову. Ага, щас! Николай обменялся по визору несколькими фразами с неведомым начальником, и меня повели по длинному коридору. В каюту с порядковым номером «21». Она должна была стать моим домом, пока я жил на «Авалоне».

Мне выдали карточку-пропуск и брелок для управления автоматикой. А потом оставили в одиночестве – осваиваться. Последним ушёл Николай Джонович, пожелав спокойной ночи.

Какая там спокойная ночь! Прежде чем забраться в постель, я облазил каюту вдоль и поперёк, изучая новое место. Из фильмов я хорошо знал, как выглядят помещения на орбитальных станциях. Зеркальные переборки, округлые стены, шлюзы… Здесь же всё было каким-то бутафорским. Ни тебе скафандра, ни сейфа с оружием, ни тюбиков с прессованной пищей. Даже в стене вместо нормального круглого иллюминатора мерцал инфодисплей.

Я разложил постель, с презрением глядя на серо-синее клетчатое одеяло. Точно таким же одеялом я укрывался дома – до того, как меня отправили в интернат. И это космическая станция? Крепость экзоразведчиков?

Блин! Стоило ради этого уходить из интерната! Ведь Елена Борсовна – она же не зверь. Ну, рассказал бы ей, как дело было. Ну, получил бы скакалкой по заднице… В изоляторе посидел бы недельку-другую. В Лачуги отправлять – это же крайняя мера, для отщепенцев.

Станция показалась мне страшной, чужой. Каюту наполняло множество непривычных звуков: что-то пощёлкивало под полом, попискивал уснувший дисплей. Откуда-то снизу раздавались едва ощутимые удары, становившиеся всё сильнее и сильнее. Станция корректировала орбиту, и от лёгкой вибрации двигателей становилось не по себе.

Я нырнул в постель и уткнулся лицом в кусачее шерстяное одеяло. Хотелось зареветь, как девчонка. Одеяло пахло точно так же, как то, что я оставил дома. Последний кусочек прежней жизни… Ничего. Это я устал. Не выспался. Завтра всё будет по-другому.

С этими мыслями я уснул.

* * *

Снилось мне что-то сумбурное и тревожащее, как обычно бывает на чужом месте.