Где под подушками потеет столько…, Где столько пуз затянуто в корсеты!

О-о нет! Прошу прощения, это не о ней, сейчас… а, вот:

Как мил ваш взор полузакрытый, Как мил ваш стан полунагой!

Блистательно, не правда ли? А чопорной капризнице моей что-то пришлось не по вкусу, и мне отказали от дома. Так что любовь и война на равных разделили занимаемое мною поприще.

Милостиво кивнув поручику, я приказал гнать его взашей обратно. Сам же устроил выволочку казакам, и те, Христом-богом клянясь, пообещали выложить всё, что имели. Развернув мятую бумажку, с немалым удивлением перечёл я, что же именно было отнято нечистыми на руку донцами. Список впечатлял достойно:

«Кошелёк с 2000 золотых наполеондоров;

золотое кольцо с бриллиантами (не менее 16 карат!);

золотая цепь нашейная (тяжёлая);

золотой браслет на руку (в трёх экземплярах);

золотое распятие (весом в четыре фунта!);

золотые часы швейцарские;

золотая фигурка Будды из музея в Неаполе;

золотой браслет на ногу (толстый);

золотые побрякушки для украшения сбруи (общим весом в шесть фунтов);

золотой медальон с портретом любимой девушки;

золотой медальон с портретом любимого Императора;

золотая табакерка с инициалами (подойдут любые);

золотое оружие, дарованное за личную беспримерную храбрость».

Отсутствовали только письма и треклятый локон в конвертике! Ей-богу, я был готов извиниться перед каждым казаком лично… Чего, кстати, мне делать не пришлось, ибо через пять минут полк Попова-тринадцатого безропотно завалил меня разнообразными ювелирными изделиями, хоть лавку открывай. Трезвым взглядом осмысливая всё, что требовал вернуть пронырливый месье Тилинг, я выкопал из кучи две-три пачки чьих-то писем (наверняка для раскуривания трубок брали, канальи!) и грозно напомнил, чтобы локон отдали тоже. Казаки вздохнули, но выложили-таки пакетов двадцать с волосами…

Уж где там чьи, я гадать не стал, ограничась отправкой оных французскому поручику с его же списком. От себя добавил коротенькое послание в стиле Вольтера: «Примите, сударь мой, вещи столь для вас драгоценные. Пусть они, напоминая о милом предмете, вместе с тем докажут, что у русских партизан кроме чести и совести есть ещё и мозги! Искренне ваш Денис Давыдов».

Говорят, впоследствии этот хлыщ не поспешил вернуться в разорённую Францию, а до тысяча восемьсот девятнадцатого года жил в Орле, заключив законный союз с богатой вдовой-купчихой.

* * *

Утром следующего дня пленных погнали в Юхнов. Мы же всей бригадой двинулись в оговорённом направлении – спасать милого сердцу моему Храповицкого. Конечно, майор скандалист и ворчун беспримерный, но, вынужденно совершая великий подвиг, он, несомненно, заслуживал всеобщего уважения, и бросить его мы не могли. Быть может, приключения мои кому-то и кажутся водевильно-легковесными, однако как можно ждать от истинного гусара яркого живописания трагедий и бед народных? Да, были и кровь, и огни, и товарищи погибшие, и ужас, и тлен, и величие российского духа, но… Память услужливо стирает всё зловещее, словно счищая накипь с человеческого сердца. А всё хорошее старается уберечь, награждая блеском и покрывая позолотой незабвенности…

Заняв нужную высоту и приготовясь к бою, мы безуспешно прождали Храповицкого два дня. На третий выпал первый снег. И вот, с утречка, по серебряной пороше показались вдалеке три всадника. Двое, не доскакав до нас, похлопали по плечу третьего, по-французски пожелав ему удачи, и были таковы. Лишь медные каски да серые походные плащи неприятельской кавалерии показали просыпающимся дозорам моим полный провал нашей затеи. Новоявленный «Сусанин» подъехал к нам уже хорошо одетым, накормленным и даже чуточку набравшимся фон-бароном. Приводить его доклад полностью смысла не вижу – бред полнейший! А потому в необузданном гневе просто повелел мошеннику спрятаться от меня с глаз долой, чтоб не нервировал!

Самое обидное, что у него ведь почти всё получилось. Легковерные французские офицеры приняли «печальственное» повествование за чистую монету. О моих шалостях и бесчинствах они знали давно, а посему ещё одно «преступление супротив своего же народа» их не смутило и не удивило ни капельки.

Наоборот, бодро собравшись, весь отряд противника выдвинулся на поиски меня, сообразуясь с указаниями Храповицкого. Все бросились в лес, а там… Да, он не Сусанин! Мягко говоря… Скажу больше, оказывается, без опытного проводника этот уланский умник способен заблудиться в собственном овине. Вольно мешая названия всех сёл и местечек, он безбожно перепутал маршрут и пару раз действительно заводил врага в такие дебри, что сам едва не ревел от новизны пейзажа.

Благо что глава отряда, пользуясь французскими картами (спешно скопированными с наших!), умело выводил людей своих на торную дорогу. Потратя таким образом два дня в бесплодных прогулках по лесу, французы разумно решили отпустить рыдающего «предателя» восвояси. Двоих молодцов выделили составить ему компанию, а то, что они вышли прямиком на засаду нашу, – есть невероятнейшее стечение обстоятельств!

Я был близок к отдаче приказа об отстранении майора Храповицкого из отряда, если б не знал, что он только об этом и мечтает… Фигу! Будет служить Отечеству как миленький! А в качестве наказания я решил отправить его с ближайшей партией пленных всё в ту же Юхновскую губернию. Там давно ждут кого-нибудь из наших, дабы набить морду за эдакое перенаселение… Пусть отдувается!

Как видите, жизнь партизанская отнюдь не синекура, а вечный бой, постоянная беготня с места на место, ночлег в холодном лесу, редкая баня и практически полное отсутствие женщин. Последнее переносилось особенно тяжко, но одну занимательную историйку по сему поводу я вам всё-таки поведаю…

Началась она, когда Наполеон окончательно отмазался от зимовки в Москве. Дескать, город весь обгорелый, кругом сажа, комфорта никакого, по Кремлю одни сквозняки гуляют, и вечером пойти абсолютно некуда… А вот у нас-то как раз и было! В смысле было куда пойти, ибо на днях получил я на руки известие от помещика Тихуновича с приглашанием посетить его усадьбу в Спасском и на домашний ужин с дамами. Просили прийти в парадном, а дам предоставят на месте-с…

Любезность сия оказалась весьма кстати, так как скопившаяся усталость и превосходство мужской компании давали уже результаты отрицательные. Мы то обращались друг к другу исключительно ласковыми словами, а то гавкали на товарищей своих же не хуже цепных псов. Где уж при таких крайностях соблюсти взаимовежливое обращение и культуру внутреннюю… Настала пора развеяться!

Я приказал чистить мундиры, стричь бороды, пудрить носы и закручивать усы на шомполе. Пленять провинциальных барышень – дело нехитрое, обычно они вниманием не избалованы, а гусарский мундир почему-то считают первейшей ступенькой к алтарю. В тонкостях любви же настолько неискушенны, что не всегда понимают, отчего это талия вдруг так расплылась… о, что я говорю?! Истинный гусар никогда не отступит от расположенной девицы и непременно женится, как честный человек! Только, разумеется… когда командование отпустит… после войны… сегодняшней или завтрашней… А матерь наша Россия хороша уже тем, что на необъятных просторах её хоть где-нибудь да дерутся!

В Спасское мы отправились небольшим отрядом: я, приближённые офицеры да казачье прикрытие из десятка сабель. Донской полк Попова-Тринадцатого увязался следом по недомыслию, а в том, что за ним последовали и прочие партии, моей вины нет, я их с собой не звал! Однако же молодцы мои, оккупировав село, неплохо там отсиделись, пополнив запасы и откушав на ночь домашнего.

Нас же встретил специально посланный конюх, сопроводив вплоть до барского дома, находившегося в усадьбе, верстах в двух от самого Спасского. Казаков отправили на кухню, а мы, отряхая снег, вошли в распахнутые ворота. Дом встретил нас праздничной иллюминацией, умопомрачительной чистотой и давно позабытым комфортом. От самых дверей шестеро отутюженных лакеев приняли наши кивера и бурки, обтрюхали снег с ботиков, вежлибо повесили на крючки пистолеты и сабли, с поклонами приглашая пройти в главную залу. Сам Тихунович находился уже там, принимая каждого из нас едва ли не с распростёртыми объятиями. Сложением сей господин был сухощав, росту невысокого, правый глаз с моноклем, а речь весьма изысканна для сельского жителя.

– Пгашу, пгашу, господа! – мягко грассируя, он указал на богато сервированный стол. – Вы оказали мне такую честь, я просто вознесён до небес. Пгоходите, пгоходите, пгисаживайтесь, без церемоний!

– Позвольте и мне выразить нашу общую благодарность за столь любезное приглашение на ужин, – слегка поклонился я. Бекетов, Макаров, Бедряга и Чеченский последовали моему примеру. Как вы догадались, Храповицкого мы с собой не взяли, ну его с его фанаберией… в одно место.

А стол, надо признать, был действительно великолепен: запотевшие графины, дымящийся поросёнок, дичь в перьях, русские соленья и маринады, вазы с фруктами и горящий котёл ароматнейшего пунша!

– Весьма польщён вашим пгибытием, господа! – продолжал хлебосольный хозяин и, указуя бледным пальчиком в соседнюю залу, прозрачно намекнул: – Дамы уже истомились… Здесь, в глуши, пгиличным девушкам одно газвлечение – танцы!

И впрямь откуда-то грянула музыка, божественные звуки мазурки вспорхнули в воздухе, а через узенькую щель приоткрытой двери замелькали розовые кринолины. Послышался заливистый смех, сравнимый разве с журчанием весеннего ручья, перезвоном серебряных колокольчиков или плеском холодной водки в хрустальный фужер… Молодцы мои стали, вытянув шеи, подобно легавым на перепелиной охоте.

– Ну что же вы, господа?

– Тысяча извинений, забылись, – за всех чохом повинился я. – Вы правы, сначала надо выпить – это святое. А ну шагом марш!

Парни встали у стола узким мужским кругом, приняли по рюмочке с подноса у лакея и, выдохнув, опрокинули молча, по-партизански. Сам помещик не пил, сославшись на мучающую его подагру, я так просто не успел, заглядевшись на канделябр в виде Хлои с цветочками. А у офицеров моих ослепительное тепло явственно пробежало по жилам и обнадёжило изнутри, – музыка в соседней комнате стала значительно громче! Боевые товарищи рванулись туда со всем пылом, включая и ротмистра Чеченского, который, несмотря на внешнюю образованность, по-русски хорошо знал только три фразы: «Щас зарэжу!», «Давай пацелую!» и «Дэнис Васылыч, я больше нэ буду…»

Тихунович любезно согласился представить моих молодцов гостям, а я, грешным делом, задержался у стола, подманивая лакея на предмет своей законной рюмочки. А получив оную, всё одно не успел уделить ей уважительного отношения, ибо краем глаза заприметил неземной красоты девицу, таившуюся за портьерой у окна. Простое длинное платье не скрывало дивную линию бёдер, крепенькие плечики манили нетронутой свежестью, а личиком – чистая Психея с бездонными глазами, достойная кисти Левицкого!

Из-под ресниц её густых Горит и гаснет взор стыдливый… Но отчего души порывы И вздохи персей молодых?

Скромница, потупив дивные ресницы свои, тем не менее решительно делала мне указание пальчиком. Пользуясь отсутствием хозяина, я не без сожаления отставил водку, решив не противиться зову сердца и прочего, а принять судьбу на грудь, как и следует русскому гусару. Наверняка особа столь пленительная нуждается в защите от посягательств злого дядюшки, нападок коварной мачехи, ну или в крайности всегда есть повод зарубить двух-трёх усатых тараканов, бесчинно отравляющих девушке жизнь. А между нами говоря, главное – подойти и, выгнув спинку, вскинуть бровь и звякнуть шпорами, а уж причину, по которой вы беспременно должны оказать барышне услугу, она придумает сама… и не одну!

– Простите мне безумную дерзость мою, но не вы ли отважный поэт-партизан Денис Давыдов? – смущённо пролепетала девица, пылко утаскивая меня к себе за портьеру.

– Вы знаете имя бедного Давыдова? Обойдённого чинами, брошенного регулярной армией, окружённого дикими ордами неприятеля и забытого ветреной возлюбленной… Что ж, он у ваших ног!

– Отлично, тогда не будем терять времени!

– Понял, действую.

– О нет! Вы меня не совсем поняли. – Девушка твёрдо упёрлась ладошками мне в грудь, и жар гусарского поцелуя угас втуне. – Я должна предупредить вас об ужасной опасности, коей подвергаетесь вы в этом доме!

– Самое ужасное, что меня может ждать, – это ваша немилость!

– Денис Васильевич… я – порядочная девушка, – с завидным упорством пояснила красавица, пыхтя, отпихивая меня в сторону. – Мне больно вас разочаровывать, но вы в плену иллюзий.

– Тогда вы, искусительница, моя самая прекрасная иллюзия! – Я всё ещё на что-то надеялся, ибо крепость, взятая одним наскоком, не доставляет большого удовлетворения человеку военных наклонностей. – Я отступаю, но исключительно по отсутствию привычки к войне с дамами. Будь вы французом – убил бы на месте! Но прежде скажите хоть имя ваше?

– Лизавета, – сдержанно поперхнулась она. – Теперь уберите руки в стороны и выслушайте меня на расстоянии. Вам грозит беда, я стала невольной свидетельницей жутких планов моего отчима, хозяина этого дома, и его сношений с захватчиками… Почему вы на меня так смотрите?

– А… э… чем, вы говорите, он с ними занимался?! – с трудом веря своим ушам, покраснев, переспросил я.

– Он продал душу нечистому!

– У-у-у… тогда мне пора.

Я наконец-то понял, с кем имею дело. Лизанька моя явно оказалась сумасшедшей падчерицей, сдвинувшейся на отмщении тому, кого полагала она виновником всех своих злосчастий. Любой «лямур» не светит, с больными связываться – себе дороже…

– Но выслушайте же меня! Всё, что вы здесь сейчас видите, – оптический обман, иллюзорные фигуры, зрительные абстракции, не более… Мой отчим подписал свою душу Буонапарту, и тот прислал французских тамбур-мажоров, наводнивших весь дом. Он специально заманил вас!

– Хм… так нас хотят убить? – не поверил я, но мало ли…

– О, если бы! – с непередаваемой гримаской усмехнулась юная чаровница, заставя меня изумлённо икнуть. – Их цель глубже и страшнее – велено повсеместно оклеветать и опозорить вас, выставив всё русское партизанство в самом неприглядном свете! Пока вы тут вальсируете комплиментами, услужливые руки врага из тайных комнат рисуют для европейских газет порочные лики друзей ваших…

– В смысле пьяного Макарова под столом или Бедрягу у очередной красотки под юбкой?! – облегчённо фыркнул я. – Да пусть подавятся, щелкопёры! Россию этим не дискредитируешь: «гусары, вино и женщины» – такой же триединый символ, как «вера, царь и Отечество»! Не прокатит-с…

– Ах вот, значит, как?! Так не угодно ли взглянуть. – Она высунула точёный носик наружу, осмотрелась и, подцепив меня за рукав, бегом потащила куда-то вдоль по коридору.

Должен признать, что фигуркою Лизу господь не обидел, только разумом ущемил. Но, с другой стороны, честь требовала тем более трепетного отношения к чудачествам бедной девушки, ибо… Что именно следовало за «ибо», я додумать не успел, так как был втолкнут в некую полутёмную комнатку, освещаемую одним лишь канделябром на шесть свечей. В уголке, скорчившись, сидел маленького роста мужчина в шикарном мундире геральдических цветов Наполеона, прильнув лицом к щели в стене. На коленях его лежали листы бумаги и перья, а на полу стояла большущая чернильница.

– Вот-с! Прошу убедиться – французский шпион, – обличающе указала суровая красавица, а злодей при виде нас выхватил из-за пазухи длинный пистолет. Однако же прежде чем взвёл он курки, я резво ахнул врага по голове его же чернильницей! Окрасившийся француз рухнул на пол, дёрнул эдак ножкой и затих…

– Вот так настоящие партизаны поступают с врагами Отечества своего, – гордо объявил я, ставя на него ногу и безрезультатно пытаясь оттереть перемазанные чернилами пальцы о мундир поверженного. Увы, чернила надёжные… Одно утешение: французу досталось втрое больше – вылитый негр синюшного колера! – Ну-ка посмотрим, что он там подлого накарякал? Ма-а-ть честная…

Мне почти стало дурно, хорошо хоть обморокоустойчивая девушка вовремя подставила надёжное плечо, удержав падающего гусара. На толстом белом листе с похвальной точностью и пунктуальностью был изображён поручик Бекетов, взасос целуемый вахмистром Бедрягой! Мало того, фривольность поз обоих офицеров не оставляла ни малейшего сомнения в серьёзности их дальнейших намерений. Вне себя от гнева и разочарования я прильнул к узкой щели и тут же отпрянул, ошарашенно протирая глаза. Открывшаяся взору препохабнейшая картина сразила моё воображение и поставила под удар все идеалы юности: четыре моих друга, боевых товарища, герои многих сражений, львы на поле битвы и (а, ладно, опустим поэтические метафоры)… страстно обнимались друг с дружкой, кое-где уже и расстёгивая одежды свои до абсолютно неэстетичного беспотребства!

– Морок на них навели, сиречь по-научному – иллюзии, – терпеливо объясняла добрая Лиза, обмахивая меня платочком. – Там, в соседней комнатке, ещё один иллюстратор сидит. Надо бы поспешить, пока не сбежал. Вы не дадите мне пистолет?

– Не дам-с, душечка. – Я решительно взял себя в руки. – Пойдёмте, бить врага – мужское дело. Вам, как девице, приличествует разве что подсматривать… И кстати, на всякий случай, к вам мой прапрапрапрадедушка не наведывался?

– Нет, а кто он? – с лёгким недоумением поинтересовалась красавица, заботливо прикладывая ладошку ко лбу моему.

– Чингисхан, чтоб его… – буркнул я. – Ко всем подряд ходит и всех уговаривает меня по службе опекать. Тут уже и Вакх был, и Клеопатра, может, и вы из той же оперы, нет?

– А… давайте, я вам лучше второго шпиона покажу? – Видимо, Лизанька в свою очередь сочла тронутой мою особу.

Пришлось пожать плечами и предложить даме руку.

– Ведите, моя пленительная Ариадна…

– Идёмте, мой небритый Тезей…

В тоне её скользнула лёгкая смешинка, указующая, что шансы на «безе» изрядно возросли. Гусар, сумевший рассмешить даму, никогда не останется без протекции, а протекция, братцы мои, всегда приводит нас к…

– Он там! – восторженно дыша мне в ухо, прошептала отчаянная падчерица.

Я небрежно рванул дверь, танцующе шагнул внутрь столь же скудно освещённой комнаты и… Навстречу мне поднялся тупоголовый гигант с плоским лицом и косой саженью в плечах. Сразить оного ударом чернильницы по голове – вот смеху было бы! Правда, недолго… Француз смерил нас оценивающим взглядом, криво усмехнулся и шутя поднял пальчиками над головой тяжёлый табурет. В эту роковую секунду чья-то ловкая ручка выхватила у меня из-за пояса вражеский пистолет, и грозный девичий голосок предупредил:

– Одно движение, и я стреляю!

– Сударыня, какое трагическое разочарование…

– Ах, Денис Васильевич, это не вам! – виновато поправилась прелестная Лизанька, не сводя прицела с гиганта-художника. Тот всё понял правильно и не дёргался, даже когда я молча двинул ему ботиком в пах. Злодей только икнул, а потом тихохонько стёк на пол, приложив сам себя табуретом по макушке. Связать его было делом минутным.

Две тщательно прорисованные картинки доподлинно изображали порядочнейшего Макарова, укладывающего на диванчик пошло хихикающего ротмистра Чеченского. Я, рыча, как бурый медведь, заставший в постели супруги медведя белого, понял, что честь русского гусарства отныне только в моих руках. Наполеон никогда не получит эти неприличные картинки, их не напечатают во всех европейских газетах, и мундир офицера российского никогда не будет запятнан продажными щелкопёрами и бумагомарателями!

– Что мне должно делать далее? Застрелить вашего отчима?

– Мысль, не лишённая приятности, – крепко призадумалась барышня, – но без суда – это будет просто убийство. Наверное, вы обязаны его арестовать, дабы предоставить соответствующим властям.

– Но… тогда всё поместье может быть отписано казне. Уверен, став наследницей «покойного» в результате «несчастного случая», вам было бы проще…

– Я не слышала этих слов!

– Я их не произносил! – пылко воскликнул я, до глубины души сражённый её бескорыстием и любовью к Родине. – Отныне и навеки располагайте моей саблей, моей верностью и самой моей жизнью!

– Благодарю. – В прекрасных очах Лизы погас огонёк гнева, сменившись раскаянием и прощением. – Нам надобно идти спасать безвинно подставленных друзей ваших.

– Тогда вперёд! Тот трус презренный, что кровь товарищей продаст вразвес и оптом, – как мне казалось, к месту вставил я замечательную цитату какого-то античного автора.

Девушка удивлённо поморщила носик, но ничего не сказала. Рука об руку – она с французским пистолетом, я с обнажённой шашкой – рванулись мы в ту таинственную комнату, где под звуки невидимой музыки изощрённо предавались разврату мои героические офицеры.

Так что не выйдет по-вашему, маленький активный корсиканец, покуда есть у матушки-России такие вот отчаянные Лизаньки! Женюсь-ка на ней, всенепременно женюсь, как только изгоним неприятеля из пределов благословенной земли нашей. Вот только одержим победу, и сразу приеду к тебе на боевом горячем коне! Ты только жди, Лизавета…

* * *

Лакеи шарахались от нас, как перепуганные утки, отклячив зад и боязливо тряся фалдами. Однако же у самых дверей были мы остановлены достопочтенным помещиком Тихуновичем, горячечно раскинувшим руки в стороны:

– Куда спешите вы, любезный Денис Васильевич?

– На танцы, покордебалетиться! – внаглую ответствовал я.

– А что же лицо ваше столь кгасное?! Так и до апоплексического удага недалеко… – всё так же загораживая проход, завертелся предатель.

– Цвет лица моего никаким образом не соотносится с важностью дела, которое мне надобно разрешить за этими дверьми. И если вы, милостивый государь, не соизволите отойти вон в тот угол, я самолично засуну вас головой вниз в ближайшую кадку на место фикуса!

– Что за стгасти? Да вы здоговы ли?! И сабля наголо… Полно, полно, догогой дгуг, вижу я, чьи гомантические бгедни восприняли вы за чистую монету. Выпьем же, и всё пгойдёт!

– Не пейте с ним! – горько вскрикнула бедная падчерица (но предложение выглядело крайне соблазнительным). – Он даст вам яду!

– Яду?! Какая невегоятная глупость… – презрительно выпятил нижнюю губу злодейский помещик. – Но гади вашего спокойствия мы будем пить из одной ёмкости и одной посуды.

Слуга с подносом и графинчиком вырос словно из-под земли. Хозяин дома собственноручно наполнил прозрачную стопку, лихо опрокинул и смачно занюхал манжетом.

– Ну что же вы? Неужто боитесь?

– Гусары водки не боятся!

Увы, я прекрасно понимал, что где-то тут меня и подстерегает коварная ловушка. Тем не менее отступить на глазах дамы и высокомерной прислуги было бы совершенно непозволительно для истинного сына Отечества! Водка оказалась выше всяких похвал (не хуже немировской горилки!), однако же, когда я поднял взгляд, дабы высказать Тихуновичу мои намерения относительно его изменнической морды, мерзавец исчез! На его месте стояла роскошная мадам в ошеломительном платье с таким глубоким декольте, что там можно было утонуть целиком, с кивером и ботиками.

Я марьяжно выкатил грудь, а кончики усов завились в спиральку сами.

– Не имею чести быть вам представленным, сударыня! Давыдов Денис Васильевич, подполковник Ахтырского гусарского полка, известный в столице поэт и в лесу – партизан.

– Опомнитесь, с кем вы говорите?! – ужаснулся кто-то за моей спиной.

Я покосился на заварившую всю эту кашу Елизаветушку, но знойная дама решительно развернула меня в свою сторону и, нежно грассируя, поинтересовалась:

– Говогят, ахтыгские гусагы никем не пгевзойдены в мазугке?

– Ахтырские гусары никем не превзойдены ни в чём! – рокочуще выдохнул я и, невероятным усилием воли отгоняя перспективы амурные, заключил: – Прошу простить, но мне должно спешить на выручку товарищам. Мужская дружба святее женской любви!