Поезд, в котором мы ехали, был составлен из двадцати металлических вагонов. Однако их без труда тянул один мощный паровоз.

Всю ночь поезд карабкался в гору, извивался змеей, объезжая глубокие ущелья и крутые склоны, покрытые густым хвойным лесом. На рассвете я увидел снежные вершины. Это был хребет Сьерра-Невада. Из-за горы поднимался багряный солнечный шар, причудливо озаряя снежную даль.

Вскоре поезд пошел под уклон. Горы вначале точно не хотели отставать от поезда. Они мелькали в окнах — высокие, угрюмые, темно-зеленые. Но с каждой сотней миль горы становились все ниже и ниже, переходя в холмы с чахлой растительностью.

Вскоре раскинулось однообразное, светло-коричневое выжженное солнцем плоскогорье. Поселки попадались реже. Мы ехали по пустыне Сьерры-Невады.

В нашем вагоне семь человек: мы — трое летчиков, полпред со своим секретарем, военный атташе и представитель кинопромышленности. Каждый занимал отдельное купе.

Прислуживал в вагоне проводник-негр. В американских поездах проводники — негры. Капиталисты ставят на черную работу тех, кого считают низшей расой. Проводник-негр обязан выполнять малейшие прихоти белого и обладать выдержкой безропотного слуги.

В пустыне, которую мы пересекали, было нестерпимо жарко: вероятно, градусов 28–30 в тени. Но в нашем вагоне прохладно. Окна в купе и коридоре плотно закрыты. Охлажденный воздух непрерывно подается через особые камеры, которые на станциях заполняют искусственным льдом. Вся эта система охлаждения воздуха называется «Эйр кондипш».

В железнодорожных вагонах действует сравнительно простая система. В городах же для получения кондиционированного воздуха существуют более усовершенствованные системы. В дни нашего путешествия по Америке мы видели кафе, кино, театры и магазины с большими вывесками: «Эйр кондишн». Слова «Эйр кондишн» часто были написаны более крупным шрифтом, чем название кинокартины.

Охлажденный воздух — один из рекламных способов привлечения покупателей и зрителей.

Я вспоминаю, с каким удовольствием в жаркий полдень заходили мы, бывало, в прохладное помещение магазина и иной раз, сами того не желая, покупали какую-нибудь мелочь.

Я подхожу к окну вагона. Иногда около дорожной насыпи вижу ремонтных рабочих в кепи и синих комбинезонах. Они меняют шпалы.

Скоро наступит ночь, я вызову проводника, и он соорудит из мягких кресел, между которыми сейчас стоит столик, широкую кровать. А пока можно продолжать работу.

Мне нужно отправить статьи в «Правду», «Известия», привести в порядок записи, сделанные во время полета.

Я раскладываю на столике бортовой и радиожурнал, карты, счетную линейку и начинаю заниматься подсчетами.

Валерий сидит с нашими спутниками в соседнем купе. Они играют в преферанс.

«Почему же получился излишний расход горючего?» — говорю я самому себе и начинаю по графику искать часовой расход.

Записываю: «Израсходовали 5600 килограммов за 63 часа 15 минут». Но шум в соседнем купе прерывает мои занятия.

К концу дня вижу из окна вагона унылые берега озера, покрытые белым налетом. Показалось, что это соль. И действительно, вскоре мы подъехали к железнодорожной станции города Большое Соленое Озеро.

Здесь, поблизости, на аэродроме в 1929 году садился самолет «Страна Советов». В те годы это был триумф советской авиации. Как же далеко вперед шагнула моя страна!

Самолет «Страна Советов» летел тогда через Сибирь и Тихий океан. Наш же АНТ-25 — через Северный полюс, и мы собирались идти на посадку в районе Сакраменто или Большого Соленого Озера, если западное побережье будет закрыто низкой облачностью.

Проехав озеро, поезд остановился в городе Огдэн — центре района, в котором живут ковбои.

Я слышал, что в Огдэне ковбои ежегодно устраивают пышные празднества, показывая борьбу и искусство верховой езды. Я рассказал об этом моим товарищам, и мы вышли из вагона на перрон, надеясь увидеть какого-нибудь ковбоя.

Нас встречал мэр города. К нашему удовольствию, он был одет в синий ковбойский костюм — короткую рубашку, отороченную кожей, и брюки с лампасами и бахромой.

— Не покажет ли он нам искусство ковбоев? — попросил Валерий спросить у мэра.

Но мэр города нас огорчил. Он оказался не настоящим ковбоем и чистосердечно в этом признался.

Мы вернулись в вагон. Поезд тронулся дальше. Я начал устраиваться на ночлег.

Постель помещалась у окна, вдоль стены, по движению поезда. Но уснуть на ней было трудно. На поворотах меня бросало то в одну, то в другую сторону. Поезд развил большую скорость. Я долго перекатывался на пружинной кровати, пока наконец не уснул тревожным сном. Утром разбудили друзья.

День 25 июня был похож на предыдущий. Зато вид местности совершенно изменился. В окнах мелькали фермерские участки, огороженные заборчиками, каменные и деревянные домики с мезонинами и служебными постройками. На каждом участке обычно возвышалась металлическая башенка с многолопастным ветряком. Кое-где на полях работали тракторы, чаще виднелись лошади. Мы ехали по стране мелких фермерских хозяйств. Я вспомнил 360 тысяч тракторов, работающих на полях Советского Союза, и чувство гордости за мою Родину охватило меня. Наш тракторный парк производит работу, гораздо большую, чем тракторы или комбайны в Соединенных Штатах, где любой из них неизменно упирается в границу принадлежащей соседу земли.

Кукурузные и пшеничные поля с редкими группами деревьев долго, почти весь день, тянулись по сторонам железнодорожного полотна. По широким асфальтовым дорогам параллельно рельсам мчались автомобили. Многие из них не отставали от поезда.

В полдень поезд прибыл в Чикаго. В этом городе мы могли пробыть не более шести часов — до отхода поезда, отправлявшегося в Вашингтон.

На вокзале в Чикаго нас встретила огромная толпа русских рабочих и работниц. Увидя нас, они запели «Интернационал». Сердце мое забилось частыми ударами. Кто-то одобрительно хлопал меня по плечу. К Чкалову и Байдукову тоже тянулись сотни рук. Вдруг из толпы вышла старушка, напомнившая мне мою мать. Она бросилась к нам и стала всех нас по очереди обнимать и целовать.

Что она переживала? Соскучилась ли по родному языку? Или тосковала по стране, которую давным-давно покинула?..

— Какие же они хорошие да молодые! — говорила она по-русски, всхлипывая и ковыляя за нами, пока мы пробирались по вокзальной площади к своим автомобилям.

В потоке машин мы помчались осматривать достопримечательности города. Иногда наши машины ныряли под эстакады — тогда к шуму улиц примешивался грохот поездов, проносившихся над головой.

Над серыми громадами небоскребов в безоблачном небе кружился самолет. На длинном выпущенном тросе он тянул за собой гигантскую рекламу.

Какой-то пешеход подошел к автомату, бросил в отверстие мелкую монету, и автомат выкинул завернутую в конфетную бумажку резиновую жвачку. Эта жвачка — весьма выгодный продукт потребления, дающий фабрикантам большие прибыли. Пешеход положил «конфетку» в рот и отправился дальше.

Мы прибавили шагу и продолжали идти по шумному стриту, заполненному пестрой толпой.

Из-за угла показалась реклама, рекомендующая освежающий напиток «кока-кола». Я опустил в первый попавшийся автомат пять центов и получил стакан «кока-колы». Сам напиток, говорят американцы, стоит одни цент, второй цент — нажива, три цента обходится реклама.

У нас уже пестрело в глазах от ярких реклам вина, виски, жвачки, отелей, мыла, фотоаппаратов, холодильников, меблированных комнат, пылесосов. Мы проголодались и направились в небольшой ресторанчик-кафетерий, где нам дали завтрак, состоящий из дыни, курицы и чан.

Георгий Филиппович от холодной воды отказался и приступил к дыне и курице. Мы с Валерием решили соблюсти американский обычай — сначала выпили холодную воду, закусили дыней, а потом разделались с курицей, запив ее стаканом горячего чая.

Сегодня мы были свободны от «дипломатической» работы и поэтому, позавтракав, поехали осмотреть Технический музей, где демонстрировался механизированный способ добычи каменного угля.

Лифт опустил нас на огромнейшую, как нам показалось, глубину, и мы очутились в шахте. Экскурсовод начал показывать механизированную погрузку и откатку угля. Потом он предложил нам сесть в вагонетку и объехать шахту.

Путешествие это показалось мне бесконечно длинным. Вагонетка то катилась в сторону, то под уклон, то сворачивала в сторону. Я спросил экскурсовода: «Когда же наконец будет остановка?» — и был крайне удивлен его ответом. Оказывается, вагонетка все время стояла на одном месте. Иллюзия же длительной поездки создавалась полная.

Лифт поднял нас из шахты, и я узнал вторую новость: мы опускались не на большую глубину, а всего лишь на десять метров.

— Поедемте, ребята, на Мичиган, — сказал «чиф-пайлот» Чкалов, выходя из музея. — Говорят, что это озеро напоминает море.

Действительно, мы увидели громадное водное пространство. По его волнующейся поверхности скользили парусные яхты и лодочки. На берегу гуляли отдыхающие. В парке, близ озера, играли в гольф и занимались другими видами спорта. Особенно мне запомнился стрелок, который из ружья разбивал дуплетом на лету глиняные тарелки.

Время наше было ограничено, и мы, посоветовавшись, решили посмотреть негритянские кварталы. В автомобиле я вспомнил о негре-боксере Джо Луисе. Он был раньше рабочим у Форда, увлекся боксом и стал знаменитым боксером. За несколько дней до нашего приезда в Чикаго Джо дрался с белым боксером за звание чемпиона мира и на восьмом раунде победил его. Негры в честь победителя устроили грандиозный праздник.

Завоевав звание чемпиона мира, Джо Луже сразу разбогател.

В Америке очень увлекаются боксом. Еще в Сан-Франциско, в те минуты, когда решалась судьба негра Джо, полпред подвел нас к радиоприемнику, и мы слушали рассказ диктора о борьбе. По его тону можно было заключить, что сам он весьма бурно переживает борьбу. В конце раунда он буквально кричал в микрофон:

— Джо Луис ударил противника по скуле! Противник получил страшный удар по челюсти! Джо Луис — чемпион мира!

Думая о Джо, я не заметил, как мы очутились в негритянских кварталах мире нищеты и бесправия. По обеим сторонам узеньких улочек, вымощенных булыжником, теснились низенькие дома. Оборванные ребятишки барахтались в канавах, в застоявшейся грязной воде. Капиталистическое общество Америки даже здесь, в цивилизованном центре, лишило людей черной расы элементарных человеческих и гражданских прав. Негры имеют право жить только в специально отведенных для них кварталах и домах. Да, да, черным в Америке запрещено жить в одном доме с белыми! В южных штатах, которые в прошлом были рабовладельческими, белый может ударить негра по лицу, и это остается безнаказанным. Белый вправе зацепить крылом своей машины негра, переходящего улицу, и это даже считается хорошим тоном!

Изумительная величайшая техника и величайшая несправедливость в распределении благ, которые техника дает человеку! Такова Америка!

С чувством негодования покидали мы негритянские кварталы. В сущности, можно было уже ехать на вокзал, но в запасе у нас еще было время, и мы решили посмотреть кино.

В просторном зале кинотеатра я еще раз убедился в высоком уровне американской техники. На экране демонстрировалась кинохроника нашего прилета в Ванкувер.

Мы увидели самих себя на аэродроме, у самолета, на балконе дома генерала Маршалла, когда мы выступали по радио и раздавали автографы. Кинокартина обогнала нас в пути. Это было удивительно.

Вслед за нами на экране появился чемпион мира по боксу Джо Луис. Его шоколадное тело с могучей мускулатурой было словно отлито из бронзы. Борьба происходила на высокой трибуне, отгороженной от зрителей канатом.

Замедленной съемкой были показаны последние удары поединка Джо Луиса.

Между тем стрелка часов продвигалась к шестнадцати, и мы поспешили на вокзал.

Чикаго провожал нас своим гулом. Все в нем кипело, как в гигантском котле, все находилось в движении — реклама, люди, машины. И только полисмен в широкой шляпе и темных защитных очках был вправе приостановить кое-где движение. Если драйвер — водитель авто — нарушал правила уличной езды, словно из-под земли вырастал полисмен и совал в руки виновного заранее приготовленную повестку в дорожный суд.

Дальше все идет как по маслу. На следующий день суд вызывает нарушителя и присуждает его к штрафу в размере десяти долларов. При этом судья ударяет молотком.

Попробуйте возразить судье, доказать, что вы не виноваты, — судья стучит второй раз молотком и заявляет: «Двадцать долларов!» Если вы неопытны и продолжаете возражать, судья стучит в третий раз молотком и коротко говорит: «Тридцать долларов!»

Нет, лучше покоряйтесь сразу, соглашайтесь с первым приговором суда и, вежливо распрощавшись с судьей, поскорее уходите.

Но случается и по-другому. Если вы сшибли на перекрестке пешехода, причинили ему увечье или столкнулись с другой машиной, судебное дело может и не возникнуть. Все автомобили в Америке, так же как и жизни их владельцев, застрахованы. Если произошло столкновение, водители выходят из машин, вежливо раскланиваются, жмут друг другу руки и расходятся в разные стороны. Страховая компания все равно уплатит премию пострадавшему.

Бывают случаи и трагикомические. Уже перед самым отходом поезда мне рассказывали, как один автомобилист сшиб прохожего:

— Если бы вы только видели, как прохожий радовался полученному увечью… Лицо его выражало неподдельный восторг. Три года он был безработным ж потерял всякую надежду на заработок. Сегодня стал счастливейшим человеком. Страховая компания должна до конца жизни платить ему пенсию.

Проводник-негр провел нас в купе, и мы опять помчались по незнакомой стране. В последний раз посмотрел я в окно на Чикаго, город из камня и железа, город, в котором все — ввысь или вниз: земли не хватает — под землю; земля прорыта — в небеса. Одна забота — полезность. Один принцип максимализм — веса, объема, вышины. Циклопические камни строений, претенциозный размах перспектив. Об эстетике думать некогда. Красота неосторожная случайность. Прошлое — кляча: где ей поспеть за фордовским автомобилем.

И невольно припомнились мне мои родные края, старинный русский городок Богородск…

В Богородске Московской губернии сразу же после Октябрьской революции, в 1917 году, организовался уездный Совет. В самом городе жителей было немного — тысяч десять или одиннадцать. А пригород насчитывал крупные текстильные фабрики: в Глухове мануфактура Морозовых, в селе Истомкино фабрика Шибаева, тонкосуконная фабрика в Купавино. Народу много. На одной только морозовской фабрике было более десяти тысяч.

Я хорошо помню хозяина Глуховской мануфактуры и его сыновей. Старик появлялся на фабрике верхом на лошади в сопровождении другого конного. По заведенному обычаю, при встрече перед ним снимали шапку. Если кто не поклонился, фабрикант оскорблялся:

— Ты что? Ты что? Меня не знаешь? Снимай шапку! Увидев завалявшийся где-нибудь гвоздь, он останавливал первого встречного:

— Стой! Видишь гвоздь? Подними и снеси на лесной Настоящими же хозяевами мануфактуры являлись его сыновья — Петр и Сергей Морозовы.

Во время войны, в 1916 году, один из них уехал в Америку с поручениями от Русского военно-промышленного комитета и не вернулся. Другого, Сергея Морозова, после революции фабком назначил специалистом по организации производства.

Через некоторое время в Москве было организовано управление всей текстильной промышленностью Республики во главе с известным партийным деятелем Виктором Павловичем Ногиным. В молодости В. П. Ногин работал л а Глуховской мануфактуре, знал многих мастеров и специалистов по производству ниток, пряжи, хлопчатобумажных тканей. Он пригласил С. Морозова в Москву в правление текстильного синдиката, где тот честно и долго трудился. Это не единственный пример умелого использования нашей партией старых буржуазных специалистов в социалистическом производстве.

После смерти В. П. Ногина Богородск, по желанию и просьбе трудящихся, был переименован в город Ногинск.

А неподалеку от Богородска, километрах в семи, и раскинулась деревня Починки. Здесь в 1908 году по инициативе уездного агронома было организовано своеобразное для того времени кооперативное объединение сельскохозяйственное общество. Основной задачей общества была пропаганда среди крестьян агрономической науки, подъем уровня производства полевых работ и урожайности. Этому способствовали беседы, чтения уездного агронома, внедрение в крестьянский обиход более усовершенствованных сельскохозяйственных машин и орудий.

К тому времени единственной техникой у крестьян был одноконный деревянный плуг с железным лемехом да деревянная борона с железными зубьями. Так что многие работы — сев, жатва, молотьба, веяние — производились вручную. Правление общества явно не справлялось с возложенными на него задачами, нуждалось в укреплении. На должность учителя в деревню нужен был человек, знающий сельское хозяйство, и вот выбор пал на моего отца.

Починки — два ряда домов. У каждого — приусадебный участок. Всего дворов сто. В этой деревне мы поселились всей семьей, и здесь отец прожил до конца своих дней — более пятидесяти лет.

Жизнь в деревне Починки я вспоминаю с особенным светлым чувством добра и удовлетворения. Это был замечательный период в жизни всей нашей семьи. Вскоре после переезда в деревню мы разработали небольшой участок кустарника, превратив его в пахотную землю. Через год приобрели лошадь. И вот на этой земле, а также на пришкольном участке отец установил четырехпольный севооборот с занятым вико-овсяной смесью паром и с носовом многолетних трав. На пришкольном участке, кроме того, выращивали корнеплоды — кормовую свеклу для скота. Эти мероприятия были конкретным показом крестьянам прогрессивных способов землепользования, а для школьников — примером труда на нашей далеко не плодородной супесчаной земле.

Я в то время стал гимназистом 1-й рязанской мужской гимназии. Учился хорошо. Но жизнь в городе казалась мне ограниченной, поэтому на каникулы приезжал домой и летом с удовольствием пахал, бороновал, сеял, косил траву, сушил сено, жал рожь, молотил на гумне цепами, веял зерно, выучился уходу за лошадью, коровой. Труд на земле — тяжелый, но полезный труд на вольном воздухе — был источником здоровья нашей семьи и благодарного отношения, любви к природе.

С тех пор прошло уже более полувека, а запомнилась мне эта лесоустроительная работа на родной земле, которую немало исходил и изъездил. Я и сейчас покажу бывшую лесосеку по дороге от Горьковского шоссе на железнодорожную станцию Монино, которую отводил купавинцам в 1918 году. Но тогда мог ли я подумать, что именно в этом лесу, принадлежавшем когда-то владельцам фабрики «Бабкины сыновья», через десять лет будет военная академия, городок для слушателей, куда я вернусь уже доктором географических наук, профессором, одним из первых открывателей неведомых воздушных трасс, которым рабоче-крестьянская республика доверила пронести красные звезды на крыльях к чужедальним странам…

Нахлынувшие воспоминания без остатка смывает темнота ночи. Поезд мчит нас к столице Соединенных Штатов — Вашингтону. Позади уже Ванкувер, Портленд, Окленд, Сан-Франциско, Чикаго. Всюду безудержная спешка, царство бега, нескончаемого шума. В Америке, кажется, вся жизнь несется, как наш поезд, пролетающий с металлическим лязгом по мостам воздушной дороги. И первое впечатление — здесь все напоказ, чтобы ошарашить, раздавить приезжего необычайным видением мощи, размаха, миллионов. И над всем величием американская одинаковость. Все производится сериями: города, одежда, ходячие идеи массового употребления. Все рассчитано на многомиллионного потребителя, читателя, зрителя. По данному плану, будто бы прямо с модной картинки, выбрасываются на рынок 500 тысяч безупречно схожих шляп. В один прекрасный день все, как по команде, насадят их себе на голову. Сразу же строится тысяча домов — точно по одной форме отлиты, и в них многие тысячи людей. Не отличишь одного от другого, на первый взгляд меньше разницы, чем в шляпах: та же работа в конторе, та же резинка во рту после обеда, с той же вечерней газетой столкнутся у входа в один из десятков кинематографов, все равно у которого, ведь один и тот же фильм демонстрируется во всех кинотеатрах, принадлежащих какому-нибудь тресту. Поговоришь с ними — одинаковые слова, схожие мысли, все наполнены одной и той же духовной начинкой. Оказывается, не только продукты массового потребления вырабатывает Америка, но и массовое производство умственного штампа, выбрасывание на рынок человеческих серий, в которых выучка, пресса и общая нивелировка раз установленного строи исправили или уничтожили досадные отличия беспокойной оригинальности.

Но вот и Вашингтон.

Город расположен недалеко от Атлантического океана, примерно на той же широте, что и Константинополь. Климат здесь влажный, жаркий. Летом бывают частые грозы и ливни, после которых снова наступает солнечная погода.

Конечно, и Вашингтон — Америка, но не та Америка — кричащая и ошеломляющая числами и этажами. Здесь архитектура не давит и не глушит: линии столичных зданий тут словно дышат некой державной благопристойностью, благолепием. Величественный Вашингтон заботился о том, что презренно в деловой Америке: об эстетике. Это единственный город выдержанного стиля. Правда, есть в этом стиле какая-то чужеземностъ, искусственность: недаром по римскому образцу построен необъятный Капитолий — вместилище сенаторов и депутатов, памятник президенту Линкольну — дорический храм, и древнегреческие портики ведут в мраморное казначейство. Он все заимствовал со стороны, этот самый европейский из американских городов, — и только циклопические камни его строений, только пышный размах его перспектив опять напоминает о Новом свете.

Он немного чопорен, этот город американских владык и иностранных послов, холодком державности веет от его домов с зеркальными окнами, он хочет быть аристократом среди бешеных выскочек своей страны. Не хватает ему, правда, своей аристократии: титулы большинства знатных обитателей Вашингтона занесены не в геральдические книги, а в банковские рисконтро, и неизменный герб их — решетка долларовой монеты.

Если пройти днем по улицам Вашингтона, у всех тротуаров тысячи пустых автомобилей ждут своих владельцев, работающих в правительственных учреждениях или совершающих хождения по мукам и кругам бюрократического чистилища.

Отсюда управляют. Здесь издают законы и подписывают договоры в Большом зале Белого дома. Здесь в самой большой типографии мира печатаются синие доллары, паспорта с государственным гербом и марки с портретами Вашингтона. Отсюда из министерств и департаментов посылают распоряжения, правила, увещевания от океана до океана. Отсюда исходят электрические волны, зажигающие страсти партий и честолюбие вождей, здесь за власть борются тресты и организации, здесь разрабатывают ходы и гамбиты, которые от севера до юга и с востока на запад повторяют миллионы пешек. Отсюда правят державой и завоевывают мир потомки квакеров, еретиков и революционеров.

Может быть, правильно, что столица — не громокипящий Нью-Йорк, не скотобойный Чикаго: для законодателей и правителей, для чиновников и иностранных гостей выстроен особый город — вне суеты и шума, без небоскребов и подземки. Понятна мысль тех, кто его строил: для трудной работы управления нужна некая отрешенность. Уединенность города, отрыв физический думали они превратить в духовную независимость правящего страной государственного аппарата. Конечно, это не получилось. На первый взгляд Вашингтон может представиться особым миром, но тысячами нитей связан он с той самой американской жизнью, над которой простирается его власть. Управляют сенаторы и министры — подсказывают банкиры и короли трестов. Тих Белый дом в кущах мирного сада, но где, как не в его торжественных покоях слышнее горячка чикагской биржи и нью-йоркского Уолл-стрита?! Сюда, в тихую уединенную столицу, направлены требования промышленников, воля банков, замыслы трестов, искания партий, чтоб претвориться, через работу немногих, в ясные формулы американской политики. И под спокойно-мудрой оболочкой тишины и бесстрастия кипит неустанная деятельность. Внешне все благостно и выдержанно. Но за зеркальными окнами правительственных зданий бритые сенаторы и седые дельцы затевают новые войны, замышляют битвы на нефтеносных полях и рудоносных приисках, и летят их распоряжения по радио на линии огня — в канцелярии посольства, на запасные позиции — в конторы трестов, банков и газет.

Вашингтон — гостиная Америки. В других комнатах спят, едят, работают там усовершенствованные машины, практичная мебель и никаких украшений. В вашингтонских парадных покоях — как и в старосветских европейских столицах стильные кресла, зеркало паркета и зеркала стен, роспись потолков и портреты предков.

Из любого конца города виден исполинский гранитный обелиск с алюминиевой пирамидой, сверкающей высоко в небе. Это памятник Вашингтону полководцу и отцу отечества, основателю города ж первому президенту. На площадях и в парках статуи его сподвижников и современников: мудрый Франклин в длинном сюртуке, заложив руку за спину, сохраняет пыл юности на лице всезнающего старца; благородно тучен Визерспун, подписавший акт о независимости, вероятно, с тем же достойным видом, с каким сейчас глядит он с каменного пьедестала своего памятника; за ним Лафайет, полковник Гамильтон — мраморно-бронзовая плеяда мужей, создавших это государство, определивших его законы, мечтавших об его великом будущем.

Недалеко от обелиска — памятник Линкольну. На холме, поднимающемся террасами, здание в виде греческого храма с неохватными колоннами. Внутри мраморный Линкольн, вытянув тонкие руки, сидит в широком президентском кресле, а по бокам, на серых голых стенах, высечены слова его посланий к народу, огромные колонны поддерживают четырехугольный свод: светло, холодно и величаво. Если спуститься в город, если проехать по улицам возле Капитолия, то можно увидеть и театр Форда — здесь актер Бут убил Линкольна, А ведь президент хотел американского единения и отмены рабства. На этих улицах, при аресте, погиб и сам Бут от руки солдата.

Здесь кипела борьба за рабство и против рабства и началась гражданская война между Севером и Югом. Там, где высится великолепный отель «Капитолий», был некогда рынок рабов; сюда сгоняли негров, и плантаторы в высоких сапогах и с хлыстом под мышкой оценивали крежость зубов и упругость мускулов двуногого товара.

Наши автомобили остановились у подъезда дома «М 1119 на 16-й стрит, где помещалось советское полпредство. Мы немного отдохнули и поехали по раскаленным от жары улицам на прием, который в честь нас устраивал начальник воздушных сил США генерал Оскар Вестовер. На приеме я увидел авиационных командиров, а так» же летчиков, прилетевших в Вашингтон для встречи с нами. Они были в военной форме — френч защитного цвета и брюки навыпуск. Генерал Вестовер был в белом штатском костюме. В Америке военные часто появляются " штатском не только на официальных приемах, но и на службе.

Вестовер был с нами любезен и явно польщен тем фактом, что советский самолет совершил посадку на военном аэродроме.

— Я сожалею, — сказал он, — что не мог встретить и лично поздравить вас с величайшим вкладом, который вы внесли в дело укрепления связи между нациями.

И тут же рассказал, как он достиг положения начальника воздушных сил американской армии. Свою службу Вестовер начинал наблюдателем на дирижабле.

Попрощавшись с Вестовером, мы поехали с визитом к министрам. Министр земледелия Уоллес, к которому мы в первую очередь направились, так же как и президент Рузвельт, — представитель либеральных элементов страны. Но господина Уоллеса мы не застали в министерстве. Впрочем, Уоллес, узнав, что мы у него были, счел нужным явиться вечером в наше полпредство и лично поздравить нас. В разговоре с нами он особенно интересовался работой магнитных приборов во время перелета.

В беседе с Уоллесом мы еще раз выразили американскому правительству признательность за все услуги, которые нам были оказаны.

Наше правительство просило Канаду и Соединенные Штаты обеспечить перелет метеорологическими сводками, то есть еще задолго до начала перелета регулярно давать сведения о погоде по нескольку раз в день. Для этого необходимо было на многих метеостанциях вести дополнительные наблюдения. И эта работа Канадой и Соединенными Штатами была проведена безвозмездно.

Советский Союз просил, кроме того, выделить на время полета в Канаде и на Аляске несколько передающих радиостанций и пунктов для постоянного прослушивания самолёта и приема радиограмм с его борта. Все эти средства связи правительство Соединенных Штатов предоставило также совершенно бесплатно.