Литейным двором назывался квартал городских трущоб: немытые окна без занавесок, в дверях по целым дням торчат без дела всклокоченные, неряшливо одетые женщины, стайки чумазых ребятишек копошатся в черной пыли, которую из года в год, слой за слоем сбрасывают за бревенчатый забор литейного завода. Некоторые ребята с Литейного двора учились в одной школе с Джоби. Двое или трое из них приходили умытые, в опрятной одежде; остальных — их было большинство — матери отпускали на занятия в дырявых, грязных фуфайках да стоптанных тапках на босу ногу в любое время года. Такие состояли на особом учете у школьной медсестры и после очередного осмотра у нее зачастую появлялись с обритыми головами. Дома на Литейном дворе были давным-давно предназначены на снос, однако горожане большей частью сходились во мнении, что его обитатели сумеют новые муниципальные дома за полгода тоже обратить в трущобу. Джоби однажды имел неосторожность поменяться с юным литейнодворцем комиксами и получил от матери такую затрещину, что навсегда зарекся это делать.

— Сегодня суббота, — напомнил Джоби, — ты не дашь мне на кино?

Тетя Дэзи, готовясь вздремнуть после обеда в гостиной, уже прочно обосновалась в кресле и потому велела Моне достать из ящика в буфете кошелек.

— Тебе родители сколько выдают? — Она запустила в кошелек два пальца и порылась в нем, звякая мелочью.

— Шесть пенсов. Мама разве не говорила?

— Вот, держи. Сразу-то все не транжирь.

Джоби взял шестипенсовик. Про шиллинг, полученный вчера от отца, он промолчал. От тети Дэзи всего можно ожидать, узнает — скажет, что ему и без того достаточно. Шиллинг и шесть пенсов — целое богатство! И на кино хватит, и на сладости, потом можно купить новый автомобильчик — и еще останется!

Он вышел из дому и зашагал по улице, где, сидя на ограде, его поджидал Снап.

— Куда ты пропал? — сказал он. — Я уж думал, не придешь.

— Да это все тетя Дэзи, — поморщился Джоби. Вдаваться в подробности он счел излишним. — Ничего, время есть.

— Время-то есть, но и очередь будет какая!

— Неважно.

От входа в кинотеатр по тротуару действительно протянулась очередь ярдов на сто, такого хвоста на дешевый — «двухгрошовый» — сеанс приятели еще не помнили.

— Думаешь, попадем? — усомнился Снап.

— А то нет! У тебя на верхнее место наберется капиталу?

— В обрез — наберется, но на сладкое — уже тю-тю.

Хотя дневной сеанс в субботу и называли «двухгрошовым», на самом деле два пенса стоили только билеты на жесткие места в первых шести рядах партера. Остальные места внизу стоили три пенса, а на балконе и вовсе четыре. Джоби любил ходить на балкон, там было спокойней: когда ребята, сидящие впереди, вскакивали с мест — а такое в острые моменты случалось часто, — они все равно не мешали смотреть на экран, так как ряды на балконе были расположены наклонно.

Снап встал в очередь, а Джоби отправился за лакомствами. В лавочке через дорогу, тоже отстояв изрядный хвост, он купил плитку паточного ириса, на два пенса мятных леденцов, сваренных по старинке — маслянистых, крупных, — и вернулся назад в ту минуту, когда двери кинотеатра отворились и длинная вереница подростков тронулась вперед.

Столь необычное скопление жаждущих попасть на дневной сеанс, вероятно, объяснялось тем, что сегодня показывали заключительную серию нового многосерийного кинобоевика, и каждому не терпелось узнать, как же, в конце концов, Хват Гордон разделается со своим заклятым врагом — кровожадным злодеем Мингом. То ли столкнет в бездонную огнедышащую пропасть (благо такие в изобилии попадаются на каждом шагу), то ли уложит выстрелом из лучевого пистолета. По мнению Джоби, не худо было бы, например, заманить Минга обманом на световой мост, а потом вырубить ток — пускай бы рухнул вниз с высоты небоскреба. Или можно поступить с ним так же, как он сам в одной из первых серий поступил с добрым ученым: приложить к вискам электроды и превратить его в робота. Кроме того, неясно, как решится судьба Минговых рабов, глиняных истуканов, которые служат ему, возникая из стен тайных подземных ходов в его дворце. Кто найдет способ вернуть им человеческое обличье?

Короче, приятелям было что обсудить, пока они продвигались к кассе, попутно строя предположения о том, что им сулит гвоздь программы — полнометражная картина с участием Бака Джоунза, — а также новая многосерийка. Ибо хитроумная администрация кинотеатра, своекорыстно распаляя любопытство зрителей, вслед за последней серией «Хвата Гордона» включила в программу первую серию «Джима из джунглей»…

В следующем ряду за Джоби и Снапом расположились Гэс Уилсон и несколько ребят из его компании. Рядом сидели две девочки, и Гэс, перегибаясь через соседей, то и дело сообщал одной из них, что якобы говорит про нее Томми Мастерман.

— Эй, слышь-ка, он говорит, у тебя потрясающие глаза.

— Да ну тебя! — отмахнулась девочка.

— Ясные, говорит, как небо… в дождливую погоду!

— Болтай, я на тебя — ноль внимания.

Томми ерзал на стуле, изнывая от неловкости.

— Кончай, Гэс, не надо…

— Погоди, ты же сам говорил, что она тебе нравится, верно?

— Еще чего? Когда это?

— Ладно-ладно, не темни! Говорил!

— Я? Про нее? Никогда в жизни!

Джоби оглянулся и увидел, что речь идет о девочке с Литейного двора, некрасивой, худой и прозванной Соплячка за то, что у нее постоянно текло из носу, а утирать нос она не трудилась.

— Слышь-ка, давай махнемся местами, он желает сидеть с тобой рядом.

— Пошел ты куда подальше! — отрезала Соплячка.

— Мороженого, говорит, купит тебе в перерыве, если сядешь рядом с ним.

— Перебьется! — вставил Томми. — Пускай сама покупает, у меня ни шиша в кармане.

Гэс прыснул.

— А-а, кого я вижу! Рыжий пожаловал! Учти, Рыжик, когда начнется картина, держи свой медный кумпол пониже!

— Тебе и так видно, скажешь, нет? — отозвался Снап.

— Будет не видно, заколотим тебе черепушку по самые плечи! Вот так!

Гэс положил Снапу на голову кулак и принялся колотить по нему другим.

Снап увернулся.

— Что ты вечно ко всем цепляешься, Гэс Уилсон?

— Ты про что это вякаешь, а?

— Обязательно тебе надо портить всем настроение!

— Серьезно? Ну раз так, сейчас мы тебе его испортим!

Джоби обернулся. Житья нет от этого Гэса, надоело.

— Послушай, Гэс, не заводись, по-хорошему просят.

— Мало что просят! А если я хочу!

— Ну и хоти. Мы тоже имеем право ходить в кино, не трогай нас.

— Тебя никто и не трогает.

— А к Снапу зачем привязался?

— Это не твое дело.

— Нет, мое.

— Ах так?

— Да, так. И заруби себе это на носу.

— Подумаешь! Что ты мне можешь сделать?

— Не уймешься — увидишь.

— Ой, напугал! Ну, братцы, — объявил Гэс, обращаясь к своим дружкам, — Джоби Уэстон — страшный человек. Придется с ним осторожней, еще изувечит под горячую руку!

Но Джоби уже отвернулся, оставив Гэсовы подковырки без ответа. Он не имел привычки напрашиваться на драку, но в жизни бывает всякое. Бывают случаи, когда просто необходимо постоять за себя.

Гэс, впрочем, не пошел дальше словесных выпадов. Он придумал себе другую забаву. Что-то с легким шелестом пронеслось мимо Джобиного уха — мальчишка в переднем ряду схватился за шею и стал озираться по сторонам. Это Гэс, натянув на большой и указательный пальцы резиновое колечко, пулял в публику катышками жеваной бумаги. На изготовление таких пуль шли карточки, которые вкладывают в пачки сигарет, пустые пачки, автобусные билеты. В принципе годилась любая бумага, но катышки из плотной летали лучше и больнее жалили.

Джоби отчетливо представил себе, с какой невинной рожей сидит Гэс Уилсон, пока его жертва водит глазами по задним рядам, пытаясь опознать обидчика. Едва мальчишка отвернулся, как Гэс пульнул в него еще раз. Стрелял он, надо отдать ему справедливость, метко. Мальчишка взвился на ноги, повернулся лицом к задним рядам и возмущенно завопил:

— Эй, вы, кто там стреляется бумагой? Кончайте хулиганить!

В зале начали гасить свет, и мальчишка уселся на место. В темноте у Джоби за спиной раздался сдавленный смешок. Ну и фрукт этот Гэс! Ни минуты покоя, когда он рядом.

Билетер, тщедушный пожилой человечек, расхаживая по проходам, громко шикал на тех, кто еще не угомонился. Джоби разломил надвое плитку ириса и протянул половину Снапу. Посасывая ирис, приятели рассеянно смотрели на экран, пока крутили рекламу и объявления. Это была самая скучная часть программы. Рекламу товаров, которые продавались в местных магазинах, повторяли из недели в неделю, и по-настоящему зрители утихали, только когда начинался многосерийный фильм.

Билетер, добиваясь тишины, усердствовал сегодня как никогда. Публике было невдомек, что накануне у него состоялась серьезная беседа с администратором. После субботних дневных сеансов в зале не раз обнаруживались изрезанные бритвой сиденья, и билетеру отныне было велено наводить порядок твердой рукой, а нарушителей выдворять без разговоров. Принадлежа к той породе людей, которые упиваются властью — пускай ничтожной, пусть временной, — билетер не имел ни малейшего желания лишиться ее по милости каких-то разнузданных молокососов, а с нею — прибавки к его основному жалованью.

Вот что больше всего волновало билетера в ту минуту, когда, подобно осиному жалу, щеку ему ожгла пулька из жеваной бумаги. Он направил луч фонарика на задние ряды.

— Это кто стрельнул? — спросил он. — Кто, признавайтесь!

Фонарик скользнул по рядам молчаливых лиц.

— Вы у меня дождетесь, всех выставлю за дверь, — пригрозил билетер, подбавляя в голос металла.

— Остынь, дядя, — посоветовали ему из темноты. — Сходи подставь головку под кран.

Луч фонарика описал дугу и уперся в физиономию Джоби, на которой в это мгновение играла широкая улыбка.

— Эй, как тебя, это ты стрелял?

Джоби, ослепленный, заморгал глазами, улыбка сползла с его лица.

— Вы мне?

— Да-да, тебе. Встань, подойди-ка сюда.

— А что я сделал?

— Подойди — или я тебя сам вытащу.

— Вот зараза, — с досадой проворчал Джоби.

Гэс заржал, наблюдая, как Джоби встает с места и пробирается к проходу.

— Чего это вы, не понимаю? — сказал Джоби. — Я же ничего не делал!

— Сейчас разберемся. — Билетер ухватил Джоби за плечо. — Пошли со мной вниз!

— Но я тогда пропущу последнюю серию!

— Об этом раньше надо было думать…

Он вывел Джоби по лестнице в фойе. Кассирша в своем закутке подсчитывала выручку, на прилавке перед нею выстроились рядами столбики меди и серебра.

— Выловил одного! — с торжеством объявил билетер.

— Ничего я не сделал, говорю вам, — повторил снова Джоби.

— А вот мы проверим, что у тебя в карманах, — сказал билетер. — Ну-ка, выворачивай!

Джоби повиновался. На его беду, в одном из карманов с последнего триместра, когда увлечение стрельбой из резинки достигло наивысшего предела, завалялось несколько бумажных комочков. Билетер хищно вцепился в них.

— Ага! Это что такое, по-твоему?

— Но как же я мог стрелять, когда у меня нет резинки?

— Резинка осталась в зале, ты ее бросил на пол!

Джоби кипел от бессильной обиды. Взрослые всегда так. Разве им докажешь? Для них главное — взвалить вину на человека, а за дело или нет — им без разницы.

— Это не я! Я же сказал вам. Эти бумажки у меня в кармане еще со школы!

— Может, ты обознался? — с сочувствием поглядывая на Джоби, спросила у билетера кассирша.

— Послушайте, это не я стрелял, — воззвал к ней Джоби. — Я даже знаю кто.

— Знаешь, тогда скажи.

Джоби замялся.

— Не, стучать я не стану.

— Конечно, — опять подал голос билетер. — Поскольку сам стрелял.