- Петрываныч-вам-пакет-петрываныч-вам-пакет-петрываныч-вам...

Такую уж фразу тот поставил на конвейер и малым этим трудом вернул Подболотова к обстоятельствам.

Петр Иванович - чтобы не поворачиваться к незнакомцу спиной - завел руку назад и выключил проигрыватель, музыка, утончаясь на конце, скользнула пестрой лентой - блл-у-у! - и исчезла, как вода в раковине.

Лысый тотчас же снова приложил палец к губам, полез в портфель и вытащил толстенный пакет, весь заляпанный сургучом и мастичными печатями. Потом он с трудом подмигнул - видно, нелегко давалась ему эта роль, большому человеку - и протянул Подболотову пакет.

- Это, Петр Иванович, материал по седьмому кессону, помните,

Вы запрашивали?

- Ничего я не запрашивал, у меня и пятого кессона нет! - хотел было отмежеваться от странного посетителя Подболотов, но у того черт знает откуда, вроде бы из рукава, словно шпаргалка на экзамене, выскочила красная книжечка, три черные буквы прочертили в белесом воздухе некое козлиное слово, и Петр Иванович святым духом понял, что - по словам одного мудрого человека - прошло время уклоняться от объятий и настало время обниматься.

- Оставьте материал. Я потом посмотрю.

- Нет, нет, Петр Иванович. У вас могут появиться вопросы, посмотрите, пожалуйста, при мне, чтобы я потом Вас не беспокоил.

Подболотов разорвал обертку.

В пакете была толстенная голубая книга с крестом на обложке и сопроводительные письмо. Книгу Подболотов положил на стол - не та минута, чтобы чужой мудростью жить! - а на письмо возложил большие надежды.

И не ошибся.

Письмо было напечатано на бланке уже знакомой Петру Ивановичу организации, и телеграфный адрес и расчетный счет указывались в углу, наверное, для того, чтобы все, имеющие с ней дело, знали - по какому счету им придется платить...

Подболотов скользил глазами по бланку, словно жук-водомерка по воде: не касаясь глубин, а в голове его уже троекратно, как на вече новгородском, повторилась формула "свободное волеизъявление". Неизвестно откуда она всплыла, но ой как соответствовала мгновению, потому что бланком предписывалось Подболотову "в двухдневный срок со дня получения подготовить свои соображения по методам отделения хляби от тверди вообще и по завершению строительства Вавилонской Башни, в частности".

На этом директивная часть письма кончалась и другим шрифтом было перечислено приложение: Библия, Книги священного Писания Ветхого и Нового Завета в одном томе общим объемом 100 (сто) печатных листов.

И подпись на письме была - короткая, но вразумительная.

- Понятен материальчик? - нарушил молчание лысый.

Подболотов поднял со стола том.

Он лег в руку приемисто, как парабеллум (не раз и не два спасала Подболотову жизнь эта немецкая побрякушка), и с неожиданной тоской Подболотов подумал, что за последнее время редко держал книгу в руках, отвык уже, и что сейчас вот, с книгой, он похож на хвастунишку Кэто или как его там - сунул голову в чужую рисованную шкуру с шашкой в руке и надеется, что вылетит из объектива птичка и донесет куда надо добрую весть о боевом парне на коне и под знаменем...

Подболотов раскрыл том.

На титульном листе зиял фиолетовый штамп "Изменения не сообщаются", и гриф стоял "Совершенно секретно особой важности". А ниже черным по белому бросалась в глаза надпись: "Перевод с еврейского".

Подболотов в испуге захлопнул том.

- За два дня не успею! - Подболотов положил книгу на стол.

Больше тысячи страниц.

- Тысяча триста семьдесят! - уточнил лысый. - И час в час за ответом прибудет вертолет. Я привезу Вам другую пластинку - эта слишком тихо играет... Привлеките Дудина - он в курсе.

Он повернулся и обратным порядком - сначала сам, потом портфель исчез за дверью. Подболотов выглянул в окно. Мир был обычен. Свирепый буран прижимал к земле высокие чувства, даже огни электросварки фиолетово стелились понизу, как будто на снегу вдруг расцвела трава-валерьянка.

И только длинный человек - фаллический символ в ондатровой ушанке, вертикальный, как перст судьбы, не вписывался в эту двумерность, нарушал, пренебрегая реализмом, планиметрию пространства. Но и он медленно удалялся, подволакивая ногу за ногу...

Подболотов вернулся к столу.

Не сон ли это?

Но, словно кусок чистого неба, голубела на столе диковинная книга. "Глаз бури" - вспомнил Петр Иванович тайфун в Иокогаме. Но зачем? Зачем?

И почему намек этот грубый - "перевод с еврейского"?

А как же тогда Кирилл и Мефодий?

Уж не хотят ли проверить его, Подболотова, отношение к этим инородным предметам, песчинкам в государственном механизме, который, может быть, только потому кое-как и ковыляет, что по лени и мнению общественному их всех из него до конца еще не выперли куда-нибудь на скрипке пиликать?!

Недаром, когда Подболотов зэков поинтеллигентнее подбирал черную смерть в желтых песках прятать, приставлен был к нему генерал в папахе отвечал генерал за то, чтобы такая песчинка, не дай бог, крепильщиком или взрывником не прикинулась... должно быть, боялся генерал, что выроет эта малая песчинка из казахской земли большую еврейскую правду, и оскудеет, обесценится тогда земля...

Надо было что-то делать!

Подболотов потянулся к селектору:

- Олег Степанович! Зайди-ка ко мне на минутку, срочный вопрос!

Не успел Подболотов прибрать раскладушку и побриться слева, как в тамбуре завозились, зашлепали большими ступнями, и Дудин, как озабоченный пингвин, вырос в дверях.

- Слушаю, Петр Иванович!

Большой опыт накопил Дудин, работал еще с Менжинским, а фамилии всех, при ком сидел, и вспомнить не мог, но выдал себя старый чекист, изменилось, дрогнуло у него лицо, когда взгляд упал на столик у изголовья. Правда, и Подболотов на высоте оказался, не лыком был шит - чуть заметное движение это перехватил и оценил по достоинству.

- Слушай, Олег Степанович, какие у тебя дела на сегодня?

- Инспекторы мои отчет составили по тринадцати причинам текучести, проверить надо, - полностью уже владея собой, неторопливо ответил Дудин.

- Брось ты этот отчет к едрене-фене, без тебя справятся!

- Скажи лучше - о чем с тобой лысый говорил?

- А он со мной и не говорил вовсе. Меня к его вертолету охрана подозвала, он мне документы в нос сунул и отвернулся. Документы у него серьезные, а в нашем деле лишнее не спрашивают.

- А откуда же ты тогда знаешь, что он - лысый?

- Он на снег спрыгнул, когда еще винты работали, не хотел дожидаться, шапку с него и сдуло... Я его в спину видел, когда он к тебе, Петр Иванович, направился - только и всего...

- Не знаешь, зачем он прилетел?

Дудин промолчал.

- А он сказал, что ты - в курсе.

- Если так сказал, значит, должен быть в курсе. С высокого насеста дальше видно... Да ты расскажи, Петр Иванович, в чем дело! Не первый год вместе работаем, ты же меня знаешь - могила!

Подболотов двумя пальцами взял со стола письмо и протянул Дудину. Тот снял очки и просмотрел бумагу простыми глазами, осторожно оторвал от письма малый уголок, растер между пальцами, труху аккуратно высыпал в бумажник, потом вытащил откуда-то школьный измеритель и принялся сравнивать ширину разных букв, особое внимание обратил на подпись поставил лист горизонтально на уровень глаз и долго шептал что-то про себя, мельком проверил обертку и печати на ней, открыл Библию, с интересом посмотрел на фиолетовые штампы, заглянул в конец и начало книги ("выходные данные ищет" - догадался Подболотов), аккуратно положил все на столик и повернулся к Петру Ивановичу.

- Ну что? - прервал молчание Подболотов.

- Первая форма - стандарт. Я думал, круче дела! - и Дудин снова замолчал.

- Да не тяни ты, скажи, что обо всем этом думаешь?

- ...Машинка - фээргешная, с шаровой головкой на три шрифта, лента нейлоновая, не больше двух раз протянута... бумага тоже, прямо тебе скажу... не оберточная...

- Да ты по существу! - рассердился Подболотов.

- По существу? - Дудин как бы незаметно отошел к дверям, резко распахнул их - в тамбуре никого не было, по плавной дуге приблизился к окну, посмотрел в него и вздохнул - метель!

- А по существу, - он понизил голос, - скажу я тебе, Петр Иванович, подпись на письме своя! Не факсимильная! Чтобы такой человек обычным шариком за семнадцать копеек!..

- Ну и что? - подавленно спросил Подболотов.

- А то, что являемся мы, ты - дорогой Петр Иванович! - квадратиком в мозаике, частью какого-то чертовски сложного плана, понять который во всей его масштабности я не то что не могу, а и пытаться не стану. И тебе не советую! Мой опыт подсказывает, - Дудин вздохнул, - поручили тебе стать винтиком, значит, складывай крылья в угол. На время! На время! А потом крутанется Солнце пару раз вокруг Земли, и опять ты... Только я думаю, что в этой истории ты так винтиком до конца и останешься - слишком уж все... Дудин подыскал слово, - фундаментально.

- Ты меня не пугай - я винтик и есть. Я просто не знаю - о чем писать.

- Как это не знаешь? - удивился Дудин. Он снова взял со стола письмо и поднес его к глазам. - Тут же ясно сказано: "в двухдневный срок... отделение хляби от тверди вообще... завершение строительства Вавилонской Башни, в частности..." Вот и напиши, как любишь эту землю, которая даже гроба не принимает, как хочешь, чтобы она вся расцвела, подумаешь, делов-то!

- Ты хоть знаешь, где он, этот самый Вавилон? - с тоской перебил его Подболотов.

- За границей! - сказал как отрезал Дудин. - По-моему, где-то там Иран с Ираком воюют...

- Да кому это все надо?! - прямо-таки взвыл Подболотов.

- А это мы уже по второму кругу пошли... - Дудин аккуратно положил письмо на стол.

- В одном я тебе по старой нашей дружбе помочь могу, Петр Иванович. Есть тут у нас один человек из тех, кто Библию писали. Не то что я его пасу... но приглядываюсь я к нему. Вреда от него пока нет, но сомнения он вызывает определенные... праведным своим поведением. Если хочешь, я пришлю его к тебе для консультации, так сказать. Только ты с ним поосторожнее - у него допуска нет! Впрочем, очень может быть, и не помощь это вовсе.

- Ну приведешь ты его ко мне, что я у него спрошу? Он мне - не Христос, я ему - не Пилат!

- Вот я и предупреждаю: может быть, и не помощь это... Но Библию он знает, верные люди говорят - днюет и ночует с ней.

Легкую зависть и горечь ощутил Подболотов: сколько же людей на свете есть, которые больше него знают!

- Кто хоть он такой?

- Ты только не смейся, ночной сторож на двенадцатой площадке, ничуть не смутившись, а даже несколько вызывающе ответил Олег Степанович.

- Хорош сторож, если твоего внимания сподобился!

- Да ведь смешалось: теперь какой-нибудь научный сотрудник безвредный, а в сторожа нынче, знаешь, кто уходит? - как будто повинился в чем-то Дудин. - Вообще-то, мне его силком навязали, не через отдел, а лично мне: надо, мол, в обязательном порядке баптиста-отказника трудоустроить... я туда-сюда, как угорь на сковороде... ничего не вышло... впрочем, пока что особых неприятностей от него нет. Правда, люди смеются третью зарплату на зоосад переводит.

- Если в наши мероприятия верит, значит, действительно, святой пришли-ка его ко мне после планерки.

Вроде не о чем больше стало говорить Подболотову с Дудиным: простуженный день стоял вокруг, и для каждого из них своя стезя открывалась в этом дне. Исчез Олег Степанович из вагончика, оставив после себя дух вьетнамского бальзама от колотья в висках, а Петр Иванович уселся добриваться перед планеркой: пятнадцать минут у него еще оставалось.

И свирепо вращая глаза - чтоб

чего-нибудь муха не съела

перламутровая стрекоза на чело это

бедное села... И по-новому каждый

открыл трепетание радужных крыл...

Семен Белинский.

"Я МЕРТВЫЙ БЫЛ... НАВСЕГДА..."

Никогда на планерке не шли так хорошо у Подболотова дела. Одно радостнее другого узнавал он события.

Не подвели транспортники. Со все большим и большим опережением сетевого графика "перт-тайм" развели они уже тридцать восьмой по счету мост, чтобы досрочно доставить сюда гордость Академии наук - три инфракрасных спектрографа, каждый размером с Александрийскую колонну. И пока никакого ЧП не произошло - зря, выходит, опасались в Академии, что где-нибудь между Вислой и Ангарой их раскомплектуют на самогонные аппараты.

И порадовал Подболотова председатель профкома, когда попросил выступления вне очереди и сообщил, что третья вахта на южном земснаряде вытянула из самого центра Земли неизвестного науке, но огромного зверя. Санслужба уже провела экспертизу, и теперь стройка надолго обеспечена мороженым мясом, а густой шерстью уже утепляют палатки добровольцев, прибывающих на стройку неведомо откуда по комсомольскому набору.

И даже прохиндеи-снабженцы, всю неделю увиливавшие от прямого ответа, наконец-то с точностью до минуты сказали, когда же, наконец, прибудет хлористый кальций, из-за отсутствия которого второй месяц лихорадит великую стройку.

Непривычно хорошо шли сегодня дела...

Но среди всего этого загадочного благополучия по-прежнему щемило сердце у Петра Ивановича, когда искоса, одним глазком поглядывал он на прикрытый позавчерашней газетой столик. Не этого, не победных реляций ждали от него _т_а_м_, за период перестройки _т_а_м_ к подобным новостям уже привыкли и ждали от него, как он понимал, чего-то нового, свежего, качественно другого...

Поэтому болело сердце у Петра Ивановича... и даже не болело, а время от времени на какие-то томительные секунды покидало его жесткое, задеревянелое тело и уходило в жаркую, отдельную от всего темноту, но и там ему было не по себе, и поэтому словно бы нехотя, неверными спотыкающимися шагами возвращалось сердце обратно.

И - странное дело - под самый конец планерки, после неожиданного сообщения секретаря парткома, что у него никаких вопросов нет, сквозь эту сомнительную и, в общем-то, позорную боль (испугался чего-то на старости лет Подболотов!) прорезалось в Подболотове новое, непривычное ощущение. Как будто бы впервые увидел он дощатые, обработанные для красоты паяльной лампой стены, мягкий, словно мыло, грязный серый линолеум, прожженные окурками подоконники, а главное - своих товарищей, собравшихся здесь сегодня, как и вчера.

Охваченный незнакомой для себя непосильной заботой, он сощурился в синем прокуренном воздухе, чтобы заново, другими глазами рассмотреть этих гулких, скрипящих кожей, уверенно ступающих по земле собратьев по великому своему труду, его, Подболотова, смену, которую он суровой рукой выпестовал за долгие, самоотверженные годы, радостно и по праву выходящих из его двенадцатиколесного кабинета...

Он подошел к окну, чтобы видеть их подольше, и увидел сверху, как его орлы, оставившие след на земле от Кушки до Магадана, возятся внизу в предвкушении трудового дня, хлопают друг друга по крутым спинам и радостно, по-детски, заливаются счастливым смехом, бросая друг другу снег за шиворот и в бурки.

"Что бы ни случилось со мной _т_а_м_, - подумал он, - этого у меня никто не отнимет..."

В эту минуту за спиной у него робко кашлянули. Подболотов обернулся.

Первым его впечатлением от Семена была странная мысль: негоже одному человеку столь откровенно, вызывающе, в укор всем остальным, так легко и бережно ступать по земле, это никуда не годится, это надо немедленно прекратить, исправить, пока не поздно, пока его, Подболотова, железная когорта победителей не разглядела этот одуванчик, тополиный пух, потому что победители все прощают побежденным, кроме насмешки над собой. Честный человек Подболотов смутился, отметил про себя, что не может понять - на чьей он стороне, за кого боится в эту первую минуту нового для себя времени.

И еще: кислым показался Подболотову запах его собственного тела...

А потом все стало, как надо - невысокий, очень худой человек стоял перед Петром Ивановичем, и рубашечка могла бы почище выглядеть - все-таки к большому начальнику пришел! - не говоря уже о сапогах...

- Вы меня вызывали?