В отпуск я ходил к великому князю Сергею Александровичу, когда родители у него гостили, а также и без них. Однажды, когда родители еще были в Москве, приехал обедать к дяде и тете великий князь Николай Михайлович. Я помню, что перед обедом, в кабинете тети, великой княгини Елизаветы Федоровны, где мы собрались, Николай Михайлович очень много и громко говорил. Он был очень высокий и полный, с небольшой черной бородкой, и был известен, как историк.

В генерал-губернаторском доме, в комнатах, где жили родители, окна выходили на Тверскую. Последняя комната была, если не ошибаюсь, зимним садом, с большими окнами, и потому, очень светлая. Однажды мы гуляли в Александровском саду с матушкой и тетей. У последней была короткая, до талии, мерлушковая кофточка, очень элегантная и очень ей шла. Тетя была поразительно красива и очень изящно одевалась.

Мне так понравилось в корпусе, что я просил отца подольше меня там оставить. Родители уехали домой, в Петербург. Я перешел с кадетами на "ты" и очень с ними подружился. Первым учеником нашего класса был Критский. Он был смертельно ранен в войну 1914 года. Многих я забыл, но помню Побыванца, Маслова, Образкова, Федотова. Образков хорошо рисовал; помню, что он срисовал с книжки портрет Суворова, очень удачно.

Маслов впоследствии перешел в Морской корпус и стал морским офицером. После революции, в эмиграции, он женился на дочери французского адмирала и умер, кажется, от чахотки. Побыванец и Образков оказались после революции в Сербии. Федотов умер в Париже. Я несколько раз встречался с ним.

В корпусе был знаменитый учитель истории, Александр Флегонтович Спасский, который преподавал лет пятьдесят. Он был очень строг, его побаивались. Преподаватель французского языка был рыжий и очень веселый. Известным лицом в корпусе был батюшка - толстый и важный. Он затем перешел в Благовещенский собор, в Кремль.

Идя строем в столовую, мы проходили мимо католической церкви. У нас в корпусе было две церкви: православная и католическая, в которую ходили кадеты католического вероисповедания.

Когда я однажды пришел в отпуск к Сергею Александровичу и Елизавете Федоровне, помню, мы пили дневной чай втроем, в будуаре тети. Дядя был в голубой австрийской курточке и высоких мягких сапогах, без шпор. Может быть это были кавказские чувяки. Он читал вслух какую-то французскую книгу про Россию допетровского периода.

На следующий день тетя хотела позвать мальчиков моего возраста, чтобы играть со мной, но я предпочел поехать на Concours Hippique и отправился в большой московский манеж, в сопровождении дядиного адъютанта, полковника Гадона. А вечером вернулся в корпус в тетиной карете, запряженной парой, в английской упряже.

В Вербную субботу я должен был ехать обратно в Петербург. За мной приехал Тинтин и мы завтракали с ним у дяди и тети. По желанию отца, я должен был присутствовать на всенощной в корпусе, но мне очень хотелось пойти ко всенощной с Сергеем Александровичем, в его домашнюю церковь. Дядя Сергей приказал протелефонировать отцу в Петербург и просить на это его разрешения. Отец разрешил, и я остался в генерал-губернаторском доме.

Мне вспоминается, что в этот день, после завтрака, я ездил в гости к кадетам Борису и Дмитрию Иваненкам. Они были одного класса со мной, но другого отделения. Их отец был чиновником особых поручений при дяде Сергее. Они жили в собственном особняке. Их старшая сестра вышла впоследствии замуж за конногвардейца, барона П. Врангеля, который сделался известным, как главнокомандующий Добровольческой армией, в 1920 году.

Я сохраняю о дяде Сергее самое отрадное воспоминание. Он напоминал моего отца, был такого же, как он, большого роста. Судя по фотографиям, он был похож на свою мать, Императрицу Марию Александровну.

Рядом с его приемным кабинетом был частный кабинет, очень уютно устроенный. В нем, на мольберте, стояла картина Васнецова, - лик Спасителя, удивительной работы. На большом письменном столе было очень много вещей и среди них - портрет Императора Александра II, мальчиком, в большом кивере 1-го кадетского корпуса. На стене, подле самого стола, висел портрет Елизаветы Федоровны, в профиль, в розовом русском придворном платье и в изумрудной парюре. Тетя держала в руках веер. Портрет имел поразительное сходство с оригиналом и был очень изящен.

После всенощной в домовой церкви, с вербой в руках, я отправился на вокзал, где меня ждали Тинтин и пришедшие проводить меня директор корпуса, воспитатель и некоторые кадеты моего класса.

Я уехал в Петербург.

Глава шестая

Осенью 1903 года врачи объявили, что я, по состоянию здоровья, не могу провести зиму в Петербурге и решили отправить меня в Крым. На южном берегу Крыма, в имении Государя Ливадия, мы поселились целой компанией: Иоанчик, я, наш воспитатель М. И. Бородин, его жена, наш лакей Анисимов и его помощник Спиридон, а также повар, кухонный мужик и горничная Бородиных. Две ночи мы ехали в поезде до Севастополя, а от Севастополя, через Байдарские ворота, на лошадях, до Ливадии. У Байдарских ворот перед нами развернулась дивная картина: Черное море во всем своем величии, это громадное водное пространство, скрывающееся за горизонтом. От Байдарских ворот дорога спускалась зигзагами и, далеко еще не доходя до моря, тянулась вдоль него до самой Ливадии. Мы приехали вечером, в темноте, выехав из Севастополя после завтрака. Нам отвели дом высших чинов охраны, он был расположен непосредственно над верхним шоссе. Это был прекрасный дом, из серого крымского камня. Он был светлый, уютный, обставленный удобно и просто. Перед домом была площадка, покрытая мелким серым гравием, который как-то особенно шуршал под колесами экипажей. Этот звук мне помнится еще и сейчас.

Весь наш день проходил строго по расписанию. На наше здоровье было обращено особое внимание. Каждое утро приходил ливадийский врач, Пантюхин, пресимпатичный человек, и выслушивал нас. Он очень часто нас взвешивал и следил за нами. После утреннего чая или кофе с вкусным серым хлебом, называвшимся "докторским", мы прогуливались по площадке перед домом, после чего начинались уроки, которые продолжались до завтрака. К нам ездили преподаватели Ялтинской мужской гимназии. Мы с Иоанчиком занимались отдельно друг от друга: было решено, что для каждого из нас так будет лучше. В переменах между уроками мы выходили на двор. Завтракали и обедали мы с Бородиными, и жене воспитателя мы обязаны были целовать руку, чтобы приучиться к хорошим манерам.

После завтрака мы ездили верхом или шли гулять. Ездили мы на наемных лошадях, которые были совсем приличны. После прогулки, пили чай и принимались за приготовление уроков, вплоть до обеда. После обеда мы обыкновенно бывали свободны. Перед сном снова прогуливались по площадке. Бородин был прекрасный администратор, воспитатель и преподаватель. Он замечательно наладил наши занятия и весь наш обиход. Сам он преподавал нам русский язык и литературу.

В январе 1904 года мы были, как громом, поражены известием о начале Русско-японской войны. Как-то вечером к нашему дому подошла толпа манифестантов из Ялты и мы должны были выйти на балкон и раскланиваться перед ними. На балкон вынесли лампу, чтобы осветить нас с Иоанчиком. Конечно, кругом все только и говорили о войне. Когда в начале апреля было получено известие о гибели адмирала Макарова и чудесном спасении Кирилла Владимировича, мы послали телеграмму великому князю Владимиру Александровичу и Марии Павловне.

Когда вечерами мы ходили гулять, Бородин обычно шел вместе с нами. Он был разносторонне развитым человеком, но, как у человека не нашего круга, у него на многие вещи были другие взгляды, что, разумеется, влияло на наше воспитание. Под влиянием этих взглядов, Иоанчик написал как-то письмо сестре Татиане о том, что она должна поступить на курсы. Дяденька, узнав об этом, возмутился и сделал Иоанчику строгое письменное внушение.

Весной у нас были экзамены. Приехала целая комиссия, которая торжественно заседала в столовой. Среди других был ген. Завадский из Петербурга; председательствовала тетя Стана, впоследствии жена великого князя Николая Николаевича.

Время перед экзаменами было довольно тяжелым. По каждому предмету приходилось подготовляться несколько дней. К нам приезжали учителя и мы зубрили при их помощи. Зато как приятно было, когда это горячее время кончилось. Я отвечал, в общем, хорошо. И мы благополучно перешли из шестого класса в седьмой.

В мае месяце, по окончании учебного 1903-04 года, мы поехали домой в Петербург. Ехали на лошадях через Ай-Петри до Бахчисарая. Это было длинное путешествие. Выехали утром, завтракали на Ай-Петри и к вечеру приехали в Бахчисарай. С Ай-Петри открывался дивный вид, но на него был очень тяжелый подъем. Зато от Ай-Петри до Бахчисарая шла прямая, гладкая дорога степями, покрытыми цветами. Я помню целые поля маков.

Мы осматривали Бахчисарай и видели знаменитый фонтан, воспетый Пушкиным. Я снял его своим аппаратом. Мечеть в Бахчисарае нам показывал мулла в зеленой чалме. Мы обедали на вокзале. Мне помнится, что за обедом мы получили телеграмму от родителей, в которой было сказано, что убит (на Русско-японской войне) конногвардеец Зиновьев, племянник фрейлины матушки баронессы Софии Николаевны Корф.

Две ночи мы ехали до Петербурга. На Николаевском вокзале нас встретили родители. Мы не виделись с сентября месяца, и как радостно было снова увидеть их. В Мраморном у нас больше не было комнат, а потому мы поселились в дедушкиных комнатах. Мы долго, несмотря на прекрасную погоду, не переезжали в Стрельну. Бабушку, слепую и больную, решили не трогать и оставить в Мраморном. Так она больше никогда и не выехала из Мраморного дворца, прожив в нем безвыездно с 1903-го года по 1911-ый, до самой своей смерти.

30 июля 1904 года я шел по двору перед Стрельнинским дворцом, когда мне сказали о рождении наследника цесаревича Алексея Николаевича. Я чуть было не заплакал от радости.

Мы ездили на крестины наследника в Большой Петергофский дворец. Приехав во дворец, мы пошли с родителями, Татианой и младшими братьями в комнаты, в которых собиралось семейство. Нам пришлось подняться по лестнице во второй этаж. Наверху я сразу же увидел, подле дверей, принца Генриха Прусского и принца Луи Баттенбергского - они оба были женаты на сестрах Императрицы.

Государь приехал веселый и довольный, в голубом атаманском мундире, то есть мундире полка наследника, с бриллиантовой Андреевской звездой и бриллиантовым орденом Андрея Первозванного, висевшим на Андреевской цепи. Государь и великие князья надевали бриллиантовую звезду и орден лишь в самых торжественных случаях.

Мы шли в выходе по залам дворца, вошли в церковь и встали с правой стороны. Наследника несла в этом же выходе, на подушке, обер-гофмейстерина светлейшая княгиня M. M. Голицына. Она шла между генерал-адъютантом графом И. И. Воронцовым-Дашковым и генерал-адъютантом О. В. Рихтером.

Войдя в церковь, Государь сразу же вышел: родителям не полагается присутствовать на таинстве крещения детей. Этот обычай идет от первых времен христианства, когда родители зачастую бывали язычниками. Восприемниками наследника были Императрица Мария Федоровна и великий князь Алексей Александрович.

Когда таинство крещения было совершено, бывший наследник, великий князь Михаил Александрович, который считался наследником, пока у Государя не было сына, поехал к Императрице объявить ей, что наследник окрещен. Проходя мимо почетного караула Преображенского полка, Михаил Александрович поздравил от имени Государя флигель-адъютантом начальника караула штабс-капитана Зеленого, сына И. А. Зеленого, гофмейстера моего отца. Михаил Александрович был в восторге, что перестал быть наследником, потому что он никогда не желал царствовать.

Учебный 1904-1905 год мы снова проводили в Крыму, в Ливадии. На этот раз младшие братья были с нами.

В феврале 1905 года до нас дошло ужасное известие об убийстве дяди Сергея Александровича. Революционер бросил в карету бомбу, дядю и карету разорвало в клочки.

Отцу сообщил об этом ужасном событии П. Е. Кеппен. Матушка в то время была в ожидании сестры моей Наталии, прожившей всего три месяца. Отец не сразу сказал ей о том, что случилось. Когда, наконец, он решил ей об этом сообщить, она находилась в детской моего младшего брата Георгия. Отец пришел и начал возить Георгия в колясочке по комнате, матушка заметила, что отец плачет. Тогда он ей сказал, в чем дело.

Отец велел передать Государю по телефону просьбу разрешить ему выехать в Москву, но очень долго не получал ответа. Сели обедать, а ответа все не было. Государь, оказывается, колебался разрешить ли отцу ехать, так как боялись новых покушений. Отец приехал на вокзал в последнюю минуту, пришлось задержать поезд. Другим великим князьям посоветовали в Москву не ехать.

Впрочем, дяде Павлу Александровичу, брату дяди Сергея, Государь разрешил приехать в Москву на похороны и вернул ему звание генерал-адъютанта, которое он потерял, женившись в 1902 году на Ольге Валерьяновне Пистолькорс. Таким образом, на похороны приехало только два великих князя. Говорили, что сердце дяди Сергея нашли на крыше какого-то здания. Даже во время похорон приносили части его тела, которые находили в разных местах в Кремле, и клали их завернутыми в гроб.

Мы удачно выдержали выпускные экзамены и, таким образом, окончилось наше пребывание в Крыму, продолжавшееся два учебных года. Никогда еще наши занятия не были поставлены так хорошо и серьезно, как в то время. По окончании экзаменов, мы с Иоанчиком поехали в наше подмосковное имение Осташево, незадолго до того приобретенное. Братья уехали туда еще раньше нас.

На станции Волоколамск нас встретил отец и повез на тройке в Осташево. Прежде, чем ехать домой, мы заехали в церковь. Матушка была в это время на балконе нашего дома и махала нам платком. В Осташеве было так хорошо и спокойно. Это была подлинная Россия. Через месяц мы всей семьей переехали в Павловск и 1-го июля поступили оба, Иоанчик и я, в Николаевское Кавалерийское училище.

Мы переехали с Бородиным и его женой в Красное Село, где стоял лагерь училища. Дом наш, как все придворные дома Красного Села, был деревянный, двухэтажный. В первом этаже жили мы с Иоанчиком, во втором - Бородины. Комнаты были довольно уютные, но сырые, около дома был небольшой садик. Каждое утро нам подавался экипаж и мы ездили в училище, которое было верстах в двух.

Я жалею, что мы не жили в училище, как прочие юнкера. Я считаю, что это было неправильно: чем ближе стояли бы мы к жизни, тем было бы полезнее.

В училище было два курса, старший и младший. Юнкера жили в бараках по курсам, старший отдельно от младшего, чтобы не было "цуканья", которое мой, отец преследовал. Но несмотря на преследование, "цук" в училище все же оставался. Я лично считаю, что "цук", или другими словами "подтягивание" старшими юнкерами младших, вещь полезная, если она проводится в приличных границах, без издевательства, которое, к сожалению, бывало не редко.

Была в училище также казачья сотня, под командой полковника Пешкова, который был известен тем, что приехал из Сибири в Петербург верхом. Казаки жили отдельно, в своих бараках, и "цуканья" у них не было. Они вообще были серьезнее юнкеров эскадрона и лучше их учились.

Я с семилетнего возраста мечтал поступить в Николаевское Кавалерийское училище и вот, наконец, мое желание исполнилось! Кадетскую форму я проносил в течение пяти лет и, наконец, стал настоящим военным. Мы ходили в высоких сапогах со шпорами, у нас были темно-зеленые двубортные мундиры, с унтер-офицерскими галунами на погонах, на воротнике и на красных обшлагах рукавов. Фуражка была солдатская, то есть бескозырка, с красным околышем и черными кантами, с темно-зеленым верхом. Шашка носилась на белой сыромятной плечевой портупее, на ножнах которой было гнездо для штыка. Какое счастье было надеть шашку! Шинели были серые, солдатского сукна и, конечно, по юнкерской моде очень длинные, почти до пят, с красными петлицами, с черными кантами. Перчатки мы носили белые, замшевые.

Когда окончился лагерь и мы покинули Красное Село, доктора снова решили, что я не могу проводить зиму в Петербурге, и дяденька нашел выход из этого положения: он предложил остаться на зиму в Павловске. Мы поселились с Иоанчиком в левом флигеле Павловского дворца, в наших детских комнатах, с которыми было связано так много милых воспоминаний. Учение наше продолжалось под наблюдением неутомимого и распорядительного Бородина, преподаватели приезжали из Петербурга, по утрам до завтрака шли лекции. Завтракали мы с родителями, дяденькей, сестрой и братьями, и нас садилось за стол человек пятнадцать. Прежде чем сесть за стол, мы пели молитву "Очи всех на Тя, Господи, уповают", а встав из-за стола - "Благодарим Тя, Христе Боже наш".

После завтрака мы ездили верхом с дяденькой и братьями. Прогулка продолжалась полтора часа, какая бы ни была погода; у нас была целая система фуфаек, количество которых зависело от погоды. Этому научил нас дяденька, который ездил по три лошади в день в течение многих лет и приобрел большой опыт в способах одевания. Дяденька следил по часам за продолжительностью аллюров: сперва мы шли шагом десять минут, затем рысью десять - иначе говоря версту шагом, две рысью - по уставу. Затем шли две версты галопом с правой ноги, то есть три и три четверти минуты верста, всего семь с половиной минут, после этого десять минут шагом и снова две версты галопом, но с левой ноги. Когда двигались шагом, часто пели песни, которым обучил нас дяденька: "За дружеской беседой", "Вечер поздно из лесочку". "Понапрасно Ванька ходишь"; во время прогулки дяденька также учил нас ломке строя, мы не сразу могли понять, как из колонны справа по шести перестраиваться в колонну справа по три или из колонны слева рядами перестроиться в колонну слева по три.

Вернувшись домой, мы снова принимались за занятия, готовились к лекциям, занимались языками.

Обедали мы в чисто-семейной обстановке; после обеда отец садился за пасьянс в своем большом кабинете, в котором между двойными рамами жили снегири, которых отец очень любил. Мы располагались вокруг него. Матушка вязала крючком что-нибудь из шерсти. В десять часов она уходила к себе.

Наступила осень, а вместе с ней начались и беспорядки 1905 года, вызванные неудачной японской войной. В Колпине, где были известные заводы, тоже были беспорядки. Поговаривали, что колпинские рабочие собираются идти громить наш Павловский дворец. Дяденька просил великого князя Владимира Александровича поставить во дворец караул. С тех пор два года подряд стоял у нас унтер-офицерский караул, а по ночам ходил вокруг дворца дозор. В Петербурге шумели страсти, происходили беспорядки и забастовки, но в нашем милом Павловске все было спокойно.

Вспоминая прошлое, мне хочется сказать несколько слов о великом князе Владимире Александровиче, двоюродном брате моего отца.

Он очень тяжело и глубоко переживал невзгоды, обрушившиеся на Россию. Он был глубоко русский и очень умный человек, и ясно видел, куда ведут события. Слава Богу, он не дожил до революции 1917 года. Впоследствии проф. Б. В. Никольский, читавший брату Олегу и мне римское право, и во время первой революции выступавший на митингах, как крайне-правый, рассказывал нам, что Владимир Александрович вызвал его как-то к себе в Царское Село и долго говорил с ним. Он говорил со слезами на глазах, как ему больно, что левая печать нападает на столь любимые им войска Гвардии, которыми он до этого так долго командовал.

Он носил седые баки и брил подбородок; черты лица его были очень красивы и породисты. Голос был громок и приятен.

Государь в 1905 году до поздней осени оставался в Петергофе, где у него происходили совещания с великим князем Николаем Николаевичем (заменившим великого князя Владимира Александровича на посту Главнокомандующего), гр. С. Ю. Витте и министром Двора бар. Фредериксом. На этих заседаниях и было решено издать манифест 17-го октября о "свободах" и учредить Государственную Думу.

Глава седьмая

Той же зимой 1906 года у нас в Павловске обедали Государь, Государыня и великий князь Михаил Александрович. После обеда Государь и Миша ходили осматривать помещение, в котором жили братья и мы с Иоанчиком. Наши воспитатели стояли тут же, в коридоре, и Государь, как всегда, любезно с ними поздоровался. Он и Миша расписались в моем альбоме, который мне когда-то подарила тетя Оля. Больно думать, что этот альбом пропал в России - в нем было столько исторических и памятных подписей!

Как-то и мы все обедали у Государя в Царском Селе, в Александровском дворце. Как сейчас помню, это было в день похорон принца Константина Петровича Ольденбургского, на которых Государь утром присутствовал. Когда мы приехали в Александровский дворец, нас провели в гостиную Государыни. В скором времени вышли Государь и Государыня. Обед был в столовой, в которой стояли шкалы красного дерева - библиотека Александра I. На шкапах сверху были расставлены гипсовые конные фигуры, изображавшие солдат и офицеров русской конницы времен Императора Николая I.

Отец сидел по правую руку Государыни, а матушка справа от Государя. Я совсем не знал Александровского дворца, в котором был всего раза два в детстве, и потому меня все очень интересовало. После обеда мы опять прошли в гостиную Государыни. Помню, что Государь показал нам свой приемный кабинет в стиле Мепеля. Раньше этот кабинет и гостиная Императрицы составляли одну залу. Ее превратили в две большие комнаты с коридором между ними. По стилю они совсем не подходили к Александровскому дворцу, который весь был выдержан в стиле Ампир.

В приемном кабинете Государя были хоры, которые соединялись с гостиной Императрицы. Матушка находила, что для Государя небезопасно иметь такие хоры, на которых легко можно спрятаться. Я думаю, что она была права, но отец был с ней не согласен. Он был вообще оптимистом.

В приемном кабинете Государя стоял большой биллиард с лузами и висели картины. Помню, что над угловым диваном висела картина кисти Детайля, изображающая Государя на маневрах перед лейб-гусарами. Государь встал на диван, показывая отцу картину и называя по фамилиям офицеров, на ней изображенных. За письменным столом висел большой портрет Александра III, во весь рост, работы Серова. Государыня долго нас не отпускала и мы уехали за полночь.

В 12 часов ночи в коридоре, в который выходили комнаты их величеств, были поставлены конвойные часовые с вынутыми шашками, что произвело на Иоанчика и на меня большое впечатление. Так делалось тогда каждую ночь.

11-го апреля 1906 г. родилась наша младшая сестра Вера. Отец послал нас к Государю и Государыне объявить им о прибавлении нашего многочисленного семейства. Мы с Иоанчиком надели парадную форму и с восторгом поехали в Царское Село. Нас провели в будуар Императрицы, он был сиреневый (она очень любила сиреневый цвет) и в нем стояли кусты сирени в горшках, огороженные низкой решёткой. Так делалось и у нас в Мраморном дворце и в Павловске.

Государь и Государыня закусывали; было одиннадцать часов утра. В это же время Государю приносили ежедневно пробовать пищу Собственного его величества Сводного пехотного полка и Конвоя. Тут же находилась и великая княгиня Ольга Александровна и великие княжны. Мы были очень радушно приняты.

Наконец, настала страдная пора переходных экзаменов с младшего на старший курс училища.

На подготовку к ним нам давалось дня по три и меньше, в зависимости от предмета. С утра до вечера мы проходили весь прочитанный курс, по программе, по которой нас спрашивали на экзамене. Когда мы готовились к экзамену по уставам, наш сменный офицер Константинов даже ночевал у нас во дворце, помогая нам.

27 апреля состоялось торжественное открытие Государственной Думы в Зимнем Дворце. Это случилось как раз перед экзаменом по законоведению, к которому мы усиленно подготовлялись. Мы поехали на открытие Думы с отцом, Татьяной и братьями. Погода была совсем летняя. В Зимнем Дворце мы с Иоанчиком прошли в Помпёевскую галерею, надели там винтовки и встали в строй нашего училищного взвода, в Николаевском зале, в котором были выстроены взводы от всех училищ. Отец приходил в Николаевский зал и здоровался с подчиненными ему училищами.

В выходе перед Государем несли государственные регалии, в том числе и корону. Государыни и великие княгини были в русских платьях. Среди великих князей шел четырнадцатилетний Дмитрий Павлович, в белом конногвардейском мундире; он был очень изящен и, как шутил великий князь Сергей Михайлович, как будто сделанный ювелиром Фаберже.

К сожалению, мы не слышали речи Государя, обращенной к депутатам, которую Государь читал, стоя перед троном, в Георгиевском зале. Но братья наши все видели и слышали, так как стояли в самом зале. На троне была положена живописными складками мантия Государя. Рассказывали, что сама государыня Александра Федоровна клала мантию на трон и устраивала складки. В комнате рядом с тронным залом стоял караул от Преображенского полка, под командой поручика Дена. Ему приказано было защищать Государя, в случае если бы какой-нибудь депутат позволил себе выходку против него: время было очень неспокойное.

По окончании церемонии шествие вернулось обратно. Когда мы ехали домой, в Мраморный дворец, было слышно, как толпы народа, стоявшие на набережной Невы, приветствовали депутатов, ехавших из дворца в Государственную Думу.

Экзамены прошли благополучно и мы оба перешли на старший курс. В этот второй год нашего пребывания в Николаевском Кавалерийском училище, лагерь был гораздо интереснее. Начались эскадронные ученья и маневры. Первое время винтовка до крови набивала мне спину, пока я не научился как следует ее пригонять. Ездить в строю вовсе не так просто, как это кажется с первого взгляда. Бывало, сожмут тебя соседи с двух сторон так, что едва держишься в седле и ужасно больно ногам. Но, в конце концов, ко всему привыкаешь. Однажды, наш эскадронный командир, полк. Ярминский, стал вызывать юнкеров по очереди, чтобы командовать эскадроном по сигналам, которые играл находившийся при нем трубач. Я с большим удовольствием и удовлетворением вспоминаю этот случай, потому что командовал я хорошо и эскадронный командир остался мною доволен.

Наш курс как-то сделал в один день пробег в саперный Устьижорский лагерь и обратно, верст 80. Эскадрон шел через Царское Село, Павловск и Колпино, под командой ген. Девита. Мы вышли утром и к завтраку были в лагере Саперного училища. Там нам показывали разные фортификационные работы и саперные юнкера производили взрывы.

Обратно мы шли той же дорогой и вернулись в лагерь, когда было уже темно. Несмотря на мой большой тренинг, я все же очень устал. Поздно вечером мы закусили с юнкерами и вернулись в экипаже в наш Красносельский дом, где мы тогда с Иоанчиком жили.

Ходили мы также на маневры и ночевали на биваках. Помнится, я ходил однажды в ночной разъезд.

С юнкерами установились у нас добрые отношения. Мы дружили с Ужумецким-Грицевичем, Микулиным и Михайловым. Как-то Грицевич приезжал к нам в Стрельну на субботу и воскресенье. Мы приехали вместе с ним верхом на наших лошадях из Красного Села. Он был небольшого роста, смуглый и конфузливый. Зато Михайлов был вовсе не конфузливый, а весельчак и большой любитель лошадей. А Микулин был спокойный, уравновешенный, красивый блондин. Он был взводным портупей-юнкером первого взвода, в котором числились Иоанчик и я.

Из других юнкеров я помню кавказца Тамбиева, смуглого, с большими черными усами. Он был вахмистром эскадрона, до него вахмистром был граф де Тулуз-Лотрек, мало симпатичный и, по-видимому, здорово уже поживший. За какие-то проделки его из вахмистров разжаловали. Впоследствии, будучи офицером, он служил на Кавказе и был убит в мирное время кинжалом в спину. Был я также в добрых отношениях с князем Девлет-Кильдеевым и со многими другими. Мне было приятно встречаться и проводить время с юнкерами и с их стороны я видел к себе тоже доброе отношение.

Однажды, в воскресенье, зимой 1907 года, мы пошли на лыжах с отцом, Татианой и братьями. Мы вышли на Красную долину и поднимались по берегу реки Славянки, напротив памятника Никсу (наследнику Николаю Александровичу, рано умершему сыну Александра II). В это время отец обратился ко мне: "Почему бы тебе не поступить в лейб-гусары вместо конно-гренадер? Конно-гренадеры стоят далеко и, живя в Петергофе, ты будешь оторван от семьи. Лейб-гусары тоже очень хороший полк, они стоят в Царском Селе, рядом с Павловском, и таким образом ты сможешь жить дома". Я сразу же согласился, несмотря на то, что я очень любил дяденьку и знал, что ему будет неприятно, что я не выхожу в столь любимый им конно-гренадерский полк. Но желание отца было для меня законом, и раз он считал, что мне лучше не выезжать из дома и служить в лейб-гусарах, значит так и должно было быть. Дяденька и виду не показал, и, видимо, примирился с нашим решением.

Итак, всё сразу переменилось в моих планах на будущее и я стал готовиться к поступлению в лейб-гвардии Гусарский его величества полк. Отец поехал к Государю и просил его разрешить Иоанчику поступить в Конную гвардию, а мне в лейб-гусары. Государь дал свое согласие и сказал: "Оба - в мои полки!" Он был шефом обоих.

Отец пригласил в Павловск министра Императорского Двора барона Фредерикса, чтобы посоветоваться с ним относительно того, как нам надо будет держать себя в полку и как офицеры должны будут держать себя по отношению к нам. Отец, а в особенности дяденька, который начал службу в конной гвардии под командой бар. Фредерикса, очень хорошо к нему относились и уважали его. Фредерике приехал вечером, к обеду. У него были весьма изысканные манеры. Он носил длинные усы, а на затылке был сделан пробор и волосы расчесаны волосок к волоску, по обе его стороны.

После обеда отец и дяденька удалились с Фредериксом для беседы. Они решили, между, прочим, что мы не должны будем переходить с офицерами на "ты", как это было, когда отец и дяденька служили в полках. Не помню, о чем они еще говорили, но знаю, что по всем вопросам они оказались одинакового мнения.

Затем отец вызвал к себе командиров Конной гвардии Хана-Нахичеванского и лейб-гусар - Петрово-Соловово, и объявил им, что мы выходим в их полки.

Он сказал им то, что было решено в беседе с Фредериксом, а также, что мы должны будем нести службу наравне с нашими однополчанами.

Когда Петрово-Соловово приехал к отцу, я спрятался в передней родителей и смотрел, как он проходил. Я до этого никогда его не видел. Через некоторое время родители пригласили его к обеду с женой, рожденной Пантелеевой. Соловово был очень живой и веселый, его жена была гораздо моложе его. Хан-Нахичеванский тоже как-то обедал у нас.

На маслянице родители дали в Павловске большой бал для моей сестры Татианы и великой княжны Марии Павловны. Бал начался днем. Приехало очень много гостей, главным образом из Петербурга, а также из Царского Села. Была мобилизована вся наша конюшня для встречи гостей на вокзале и для их отвоза.

Государь и Государыня приехали во время бала. Отец встретил Императрицу с букетом цветов. Бал был в большом танцевальном зале. Я открыл его вальсом с Анной Александровной Танеевой, которая впоследствии вышла замуж за Вырубова и стала первым другом Императрицы Александры Федоровны. Несмотря на то, что она была довольно полна, она была легка, как пух, и очень хорошо танцевала. Бал удался на славу.

Для Императрицы в зале был устроен особый уголок из старинной мебели и растений. Матушка представляла ей бывших на балу дам. Но Государыня оставалась на балу недолго, я предполагаю, что она, как часто с ней бывало, неважно себя чувствовала. Родители танцевали кадриль. Отец был очень изящен в конногвардейском вицмундире.

В комнатах правого флигеля, примыкавших к залам, были поставлены ломберные столы, где не танцующие гости играли в карты и курили.

Когда стемнело, в залах зажгли свечи и лампы. В танцевальном зале вокруг карнизов были поставлены свечи. Когда их зажгли, получилась незабываемая картина. С потолка спускались четыре стеклянных фонаря, в которых тоже горели свечи. В то время в Павловске электричества не было. Его провели в жилых комнатах по моей инициативе, в 1911 или 1912 году, в залах же так никогда его и не было.

После бала пошли ужинать в Греческий и соседние с ним залы. В тот вечер мне очень понравилась молоденькая графиня Марина Гейден, блондинка, в голубом платье, очень веселая. Через год она вышла замуж за конногвардейца, графа Мантейфеля, вскоре после свадьбы убившего на дуэли графа Николая Сумарокова-Эльстон, который будто бы ухаживал за графиней Мариной. В свое время эта печальная история наделала в Петербурге много шума. Брак Марины с Мантейфелем распался. Марина принуждена была уехать за границу, а Мантейфель в скором времени ушел из полка.

Нас с Иоанчиком держали очень строго и почти никуда одних не пускали. Когда мы были уже юнкерами, нам разрешили ездить верхом одним, без провожатого, в Царское Село, и первое время я себя чувствовал не совсем в своей тарелке. Младших моих братьев воспитывали гораздо более самостоятельными и потому они, выйдя в офицеры, чувствовали себя куда лучше, чем мы с Иоанчиком.

Но вот снова настал период экзаменов, и не просто экзаменов, а выпускных. Однако, мы не держали их: старшие решили, что экзаменов нам держать не надо, так как экзамены не доказывают знаний. В этом решении главную роль сыграло мнение дяденьки. Конечно, в то время я был очень доволен обойтись без экзаменов, но теперь мне кажется, что все же лучше было бы их держать.

Наконец, настал давно жданный день производства, то есть 14 июня 1907 года. Погода была пасмурная. Мы поехали в Петергоф на моем новом автомобиле большой не поспел к производству и фирма "Победа" дала мне временно автомобиль Ришар-Бразье. Мы были втроем: отец едва оправившийся после тяжелой болезни, Иоанчик и я. Мы приехали к Большому Петергофскому дворцу и встали в строй училища перед дворцом, со стороны верхнего сада, где были выстроены пажи и юнкера всех петербургских училищ, которые производились в офицеры. Пошел дождь и потому всех нас перевели в Большой дворец, в Петровский зал. Приехала матушка, тетя Оля, Татиана и младшие братья, и встали в дверях зала. Затем приехал Государь, поздоровался с выстроенными в зале юнкерами и обратился к нам с кратким словом и, между прочим сказал, что мы должны быть строги и справедливы с подчиненными; он закончил поздравлением нас с производством в офицеры. Царские слова были покрыты громким "ура".

Мы были очень счастливы и поехали в дяденькин домик (предоставленный ему, когда он командовал конно-гренадерами), чтобы переодеться в офицерскую форму. Там ждали нас назначенные нам камердинеры - к Иоанчику - Анисимов, ко мне М., который был до того лакеем у моих родителей. Он был поляк и католик. Они оба были в парадных камердинерских фраках с золотым шитьем на воротнике и сияли от радости.

Нас ждал большой сюрприз: Андреевские ленты и все орденские ленты ниже Андреевской, кроме Георгиевской и Владимирской. Последние, члены Императорского Дома, получали лишь как награду, при прохождении службы.

Каждый из нас получил по две больших красных коробки. В одной из них лежали несшитые орденские ленты, Александровская, Белого Орла, Анненская и Станиславская, и звезда и орден к каждой из них, а в другой - Андреевская цепь. Ордена нам были присланы при письме, каждому особо, от министра Императорского Двора, бар. Фредерикса. Согласно закона, нам, как князьям крови Императорской, полагалось получать Андреевские ленты не при рождении, как великим князьям, а по достижении совершеннолетия.

В это время Иоанчику уже исполнилось двадцать лет, а мне - только девятнадцать, так что я получил ленту раньше положенного срока. Бриллиантовых знаков Андрея Первозванного мы не получили - о них в законе ничего не было сказано.

Мы переоделись в летнюю парадную форму: Иоанчик надел темнозеленый, царского сукна вицмундир, с золотой амуницией, с Андреевской лентой, шашку и фуражку с белым верхом, как носили все кирасиры, а я - красный доломан с золотыми шнурами, Андреевскую ленту, золотую амуницию и шашку, - подарок дяденьки, которую он носил когда-то сам. Клинок шашки был кавказский, знаменитая Гурда, слегка искривленная. К сожалению, моя красная фуражка была с защитным верхом, что было весьма некрасиво, но так полагалось носить летом. У меня были вице-чакчиры с золотым галуном и лакированные ботики с розетками и прибивными венгерскими шпорами.

Мы сели в мой автомобиль и поехали завтракать к Государю в Ферменский дворец. Часть царских детей была в это время больна какой-то заразной болезнью и мы их не видели. Когда мы приехали, Государь, наши родители и тетя Оля были в большой столовой направо от входа. Мы явились Государю. Конечно, нас поздравляли и обнимали.

После завтрака мы поехали домой и сразу же пошли к дяденьке. Он нам передал, от имени бабушки, - Иоанчику дедушкин палаш, а мне - дедушкину саблю, которая мне так нравилась еще с 1895 года, когда во время Иоанчиковой скарлатины я жил в дедушкиных комнатах. На ее клинке были отмечены сражения Венгерской кампании 1849 года, в которых мой дед участвовал и за которые получил Георгиевский крест. А от себя дяденька подарил мне гусарскую саблю, очень кривую и широкую.

Затем мы с родителями и дяденькой отправились поездом в Петербург, к бабушке. К сожалению, дяденька, как экономный человек, приказал нам снять парадную форму и надеть защитные кителя. А как было бы приятно показаться своим в Мраморном дворце в мундире и ленте!

Заехав сначала в Николаевское Кавалерийское училище на молебен по случаю выпуска, мы явились к бедной слепой бабушке. Она нас поздравила и благословила.

На следующий день мы с Иоанчиком поехали в Гатчину являться Императрице Марии Федоровне. Мы поехали через Красное Село на моем автомобиле. Мы в первый раз в жизни были в Гатчине и Гатчинском дворце. Тетя Минни очень любезно нас приняла и оставила завтракать. Я помню, что за завтраком были дядя Георгий Михайлович с женой, а также великий князь Михаил Александрович и великая княгиня Ольга Александровна. Михаил Александрович в то время был в кирасирах ее величества, но временно не нес службы, потому что у него была язва желудка. Несмотря на язву, он был весел и очарователен, как всегда. Мы зашли в его комнаты. Они были маленькие и низкие и в них было наставлено множество вещей. Мне рассказывали, что во времена Императора Николая I в этих комнатах жила прислуга, но Император Александр III, сам будучи очень большого роста, любил маленькие комнаты и поселился в них со своими детьми. Миша покатал нас по Гатчинскому парку на своем автомобиле, он им прекрасно управлял. На обратном пути из Гатчины в Стрельну мы заехали в Красное Село к нашему дяде Главнокомандующему Николаю Николаевичу. Он сразу же нас принял, был очень мил и любезен, и прочел нам маленькое наставление о том, как нам надо служить. Оказалось, что у меня неправильно был надет кушак, дядя Николаша поставил меня перед зеркалом и сам перетянул кушак на место.

На третий день после производства мы с Иоанчиком поехали в Царское Село, являться великому князю Владимиру Александровичу. Он принял нас в своем небольшом кабинете, с мебелью из карельской березы и письменным полукруглым столом. Дядя Владимир был ласков с нами и, как и дядя Николаша, дал нам несколько добрых советов. Нас оставили завтракать; завтрак был подан в саду, перед дворцом.