– Счастье. – Его брови презрительно выгнулись. – Глупое слово. Существуют наслаждение и чувственное удовольствие – и существуют их противоположности. Я ищу первые и, как могу, избегаю последних. Можно сказать, это моя жизненная философия – моя и большинства людей, если они честны сами с собой.

– Я говорила необдуманно и употребила неправильное слово. Мне следовало сказать, что я удовлетворена своей жизнью. Я избегаю всех крайностей, о которых вы упомянули, и дорожу своим душевным покоем. Это моя жизненная философия, и я уверена, многие поняли, что это разумный образ жизни.

– И к тому же дьявольски скучный.

А затем он сделал такое, что вызвало у Фрэнсис не только трепет – у нее на мгновение перехватило дыхание, так что она едва не задохнулась.

Он улыбнулся ей – и показал себя по-настоящему красивым мужчиной.

Она старалась подобрать достойный ответ, но не могла и просто молча смотрела ему в глаза, чувствуя, как к ее щекам приливает кровь.

Он так же молча смотрел на нее, но его улыбка исчезла.

– Я думаю, – сказала она, наконец обретя дар речи, – пора в постель.

Если она хотела когда-нибудь вернуть обратно сказанные слова, то это был как раз такой случай. И если она хотела, чтобы когда-нибудь у нее под ногами разверзлась бездна и поглотила ее, то сейчас было самое подходящее время.

Несколько ужасных мгновений она не могла отвести взгляда от него, а он от нее, и воздух между ними, казалось, звенел.

– Полагаю, – первым заговорил он, – что вы, мисс Аллард, имели в виду себя одну. Но вы совершенно правы – пора в постель. Если мы будем продолжать сидеть здесь, то боюсь, заснем, а потом, когда камин прогорит, проснемся с затекшими шеями и замерзшими ногами. Идите наверх, а я сгребу угли в кучу и поставлю экран. Я проверю и кухонный камин, хотя, думаю, Питере и ваш Томас еще некоторое время будут там играть в карты и недовольно ворчать друг на друга.

Продолжая говорить, он поднялся с кресла и нагнулся над камином.

Вставая, Фрэнсис не была уверена, удержат ли ее ноги. До чего отвратительная обмолвка! Все-таки ей следовало оставаться в кухне.

– Доброй ночи, мистер Маршалл, – сказала она его спине.

– Вы еще здесь? – Он выпрямился и, повернувшись к ней, насмешливо поднял бровь: – Доброй ночи, мисс Аллард.

Задержавшись только для того, чтобы взять со стойки одну из свечей, Фрэнсис торопливо поднялась по лестнице к себе в комнату и с удивлением увидела горящий камин. Хотя мистер Маршалл обещал сказать Уолли, чтобы тот развел огонь, она не слышала, чтобы он отдавал ему распоряжение. Быстро раздевшись и приготовившись ко сну, она нырнула под одеяла и накрылась с головой, словно стараясь заглушить свои мысли.

Но, кроме мыслей, существовали еще и чувства – и они определенно принадлежали не той женщине, которая провозглашала спокойную удовлетворенность жизнью. Ее грудь неприятно затвердела, низ живота пульсировал, внутренняя часть бедер болела, а она была не столь наивна, чтобы не распознать симптомов того, что это означало.

Она хотела мужчину, которого совсем не знала – а если бы знала, то, вероятно, не хотела бы – и которого даже презирала на протяжении нескольких часов. Какое унижение!

Лежа под одеялами, Фрэнсис напряженно ждала звука его шагов, когда он будет подниматься по лестнице в свою комнату, но, несмотря на то что долго не спала, так и не услышала, когда он прошел.

Проснувшись на следующее утро и взглянув в окно своей спальни через маленький круг, который он очистил теплым дыханием, Лусиус увидел, что снег уже перестал идти. Но его выпало много, ветер намел большие сугробы, небо по-прежнему было затянуто тучами, и, если судить по температуре в комнате, снег не очень-то собирался таять.

Хотя было еще слишком темно, чтобы он мог как следует разглядеть окрестности, тем не менее все свидетельствовало от том, что сегодня никто никуда не поедет.

Лусиус ожидал, что его снова охватит уныние и плохое настроение, и удивился, вместо этого почувствовав такой прилив энергии, какого не испытывал с самого начала Рождества. Нет, конечно, в его жизни ничего не изменилось, но судьба подарила ему небольшую передышку.

Лусиус с трудом представлял себе, что мог застрять в жалкой второразрядной провинциальной гостинице без своего камердинера – и без большинства других удобств, которые всегда были для него сами собой разумеющимися.

Он побрился, довольствуясь холодной водой, стоявшей в кувшине на умывальнике с прошлого вечера, оделся, потом натянул свои высокие сапоги, надел пальто и шляпу и, держа в руке кожаные перчатки, спустился по лестнице. Все было погружено во тьму. Как он и ожидал, Уолли еще не проснулся, и кучера, вероятно, тоже оставались в своих постелях. Они еще играли в карты, громко выражая сомнения в честности друг друга, когда уже глубоко за полночь он решил, что может безопасно отправиться спать, то есть безопасно для собственного душевного спокойствия. Когда Фрэнсис сказала, что пора в постель, он на несколько мгновений почувствовал – опять! – что он на грани помешательства.

В это утро Лусиус ощущал необыкновенную бодрость, несмотря на то что спал мало. А так как он не мог ни совершить верховую прогулку – свою любимую разминку ранним утром, – ни боксировать, ни фехтовать, что было бы стоящей заменой, он решил, что уберет снег от двери, и, натянув перчатки, вышел в сумерки приближающегося дня. Пробравшись к конюшне, чтобы раздобыть лопату или метлу, он увидел, что Питере уже там и чистит лошадей. С его помощью он нашел то, что искал.

– Если хотите, хозяин, я сам этим займусь, когда закончу здесь, – предложил Питере. – По мне, уж лучше разгребать снег, чем снова мыть чертову посуду. Но вижу, вы просто горите желанием сделать что-то полезное. Что ж, давайте.

– Премного тебе благодарен, – сухо откликнулся Лусиус и, взяв лопату, принялся за работу.

В разгорающемся утреннем свете он увидел, что гостиница стоит на некотором расстоянии от деревни, которая, как он и предполагал, действительно существовала, но связывающая их дорога была занесена снегом настолько, что невозможно было определить, где именно она находится. Не похоже, чтобы сегодня кто-нибудь пожаловал, даже если жаждущие эля знали, что владелец должен быть дома, и еще менее вероятно, что Паркеры в состоянии вернуться.

После того как Лусиус потратил час на то, чтобы расчистить дорожку от двери до конюшни, и еще час, чтобы проложить путь от двери до того, что, по его оценке, было дорогой, ему стало жарко, он тяжело дышал и был полон энергии. Пока он работал, взошло солнце – во всяком случае, он так полагал, – но небо оставалось затянутым тучами, и оттуда изредка срывались снежинки, однако в мире по крайней мере стало светло.

Убирая снег рядом с гостиницей, он выпрямился и заглянул в окно, которое, по его соображению; выходило из кухни.

Фрэнсис Аллард уже встала и хлопотала возле плиты. Она была гладко причесана, одета в почти такое же платье, что и накануне, только оно было кремовым и больше шло ей, и была так же завернута в огромный фартук. Он не мог сказать, сама ли она заложила в печь дрова и разожгла огонь, но камин, по-видимому, горел уже довольно давно. Из носика чайника вырывалась струйка пара, на плите что-то варилось, на столе стояла миска с чем-то похожим на взбитые яйца – и Лусиус внезапно осознал, что зверски голоден.

Странно, но эта домашняя сцена очаровала его – и весьма возбудила. В облике женщины, занятой приготовлением пищи, в том, как она наклонялась и поворачивалась, было что-то почти эротическое.

Но эту мысль ему определенно не следовало развивать дальше. Она школьная учительница и добродетельна сверх меры – другими словами, ему не на что было рассчитывать.

Словно почувствовав на себе его взгляд, Фрэнсис обернулась и увидела, что Лусиус смотрит на нее. И – проклятие! – она действительно улыбалась и великолепно выглядела в это раннее утро. Эта ее улыбка была смертельным оружием, и в сложившихся обстоятельствах он был бы просто счастлив, если бы она не обращала это оружие против него.

Она кивнула ему и указала на еду.

Когда, сбросив пальто и сменив обувь, Лусиус через несколько минут вошел в кухню, на длинном кухонном столе уже стояли две тарелки.

– Я решила, что вы не откажетесь позавтракать здесь. – Она повернула к нему голову, чтобы убедиться, что это он, а потом снова отвернулась к яйцам, которые взбалтывала у плиты. – Я недавно разбудила Уолли и отправила его за водой, чтобы он почувствовал, что заработал свой завтрак, как Томас и Питере. Поэтому он только сейчас взялся разжигать камин в обеденном зале, так что кухня – самое уютное место для нашей трапезы.

– Слуги уже поели? – спросил Лусиус, потирая руки и вдыхая смесь запахов копченого бекона, жареной картошки и кофе.

– Я могла бы позвать и вас, но мне показалось, что вы слишком увлечены своим занятием.

. – Да, правда. Она поставила перед ним полную тарелку и, сняв фартук, села к столу.

– Полагаю, вы сами развели здесь огонь, – заметил Лусиус, вставая, чтобы налить кофе.

– Нуда. Разве это не странный поступок?

Он засмеялся, а Фрэнсис, бросив на него быстрый взгляд, снова нагнула голову, глядя в свою тарелку.

– Вы когда-нибудь прежде командовали гостиничной кухней? Вам раньше приходилось готовить для четырех взрослых мужчин?

– Никогда. А вы когда-нибудь расчищали снег вокруг деревенской гостиницы?

– Ей-богу, никогда!

На этот раз они рассмеялись вместе.

– Действительно, странный поступок, – согласился он. – Вчера вы сказали мне, что все Рождество мечтали о снеге. И что бы вы с ним делали, если бы он пошел?

– Я бы смотрела в окно и восхищалась. Снег на Рождество – это такая редкость. И я представляла себе, как брожу в снегу по округе с деревенскими певцами – но в этом году певцов не было – и отправляюсь вместе с ними на рождественский бал – но бала тоже не было.

– Самая унылая деревня, о которой я когда-либо слышал. Наверное, все сидят по домам и набивают животы гусем и пудингом?

– Наверное, так. И мои бабушки отказались от приглашений ради возможности остаться дома в компании своей внучатой племянницы.

– Которая гораздо охотнее танцевала бы на деревенском празднике. Да, у вас получилось невеселое Рождество, сударыня. Искренне вам сочувствую.

– Несчастная я, – согласилась она, хотя сейчас в ее глазах плясало веселье.

– И это единственное, для чего вам нужен был снег? Ради этого вряд ли стоит так сильно мечтать о нем.

– Понимаете, – она поставила локоть на стол и подперла рукой подбородок, нарушая все правила этикета, – моим бабушкам вряд ли доставило бы удовольствие играть в снежки, а играть самой с собой невозможно. Я, быть может, слепила бы снеговика. Когда два года назад выпал снег, мисс Мартин отменила дневные занятия, и мы повели девочек на лужайку позади школы и устроили там конкурс снеговиков. Было по-настоящему весело.

– Вы победили?

– Должна была бы. – Она снова взялась за нож и вилку. – Мой снеговик, несомненно, был самым лучшим, но было заявлено, что учителя не могут стать победителями. Это ужасно несправедливо. Я чуть не подала там же в отставку. Но когда я пригрозила это сделать, с десяток девочек повалили меня в снег, а мисс Мартин умышленно смотрела в другую сторону и даже не попыталась прийти мне на помощь.

«Похоже, в этой школе весело», – подумал он, не в силах представить себе, чтобы кто-то из его бывших учителей барахтался в снегу, тем более на глазах у главы школы.

Мисс Аллард, безусловно, не была вздорной, занудной женщиной, за которую он принял ее вчера. И Лусиусу пришлось признать, что если бы он оказался на ее месте, он был бы в еще более отвратительном настроении и тоже лелеял бы ужасную мечту сварить кого-нибудь в масле. Но конечно, это не означает, что он или Питере позволили бы кому-нибудь обогнать их.

– Сегодня утром учителя не лишаются награды.

– Что? – Она удивленно посмотрела на него.

– Там, снаружи. – Он показал в сторону, противоположную деревне. – Как только я помогу вам убрать посуду. Правда, существует одна проблема. У вас есть подходящая обувь?

– О, конечно, есть. Разве я мечтала бы о снеге на Рождество, если бы у меня ее не было? Я вызвана на соревнование по лепке снеговиков? Вы проиграете.

– Посмотрим. Что вы кладете в эту картошку, что она такая вкусная?

– Собственный секретный набор специй.

Закончив еду, он собрал посуду, чтобы помыть ее, пока Фрэнсис замешивала тесто для свежего хлеба.

– Оно .будет подходить, пока я буду выигрывать соревнование, – сказала она ему.

Свежий хлеб! У Лусиуса потекли слюнки, хотя его желудок уже был полон, и он – ужас из ужасов! – даже вытер тарелки.

Если бы не снег, его путешествие сейчас подходило бы к концу, и к полудню он бы уже сидел дома, в тихом, спокойном Клив-Эбби, и его ожидало бы раннее возвращение в Лондон и несметное количество удовольствий – правда, только до начала сезона, увы. А вместо этого он собирался развеять скуку бестолкового дня лепкой снеговика.

Но следует честно сказать, он больше не скучал – не скучал с того момента, как встал с постели.

Он попытался вспомнить, когда последний разлепил снеговика или вообще резвился в снегу, и не смог.

Глава 4

Украдкой взглянув в сторону Лусиуса, Фрэнсис отметила, что он совершает ошибку, делая снеговика очень высоким и тонким – ошибку, которую часто допускают новички. Его снеговик был гораздо больше, чем ее, но Лусиусу еще придется повозиться с головой. Даже если ему удастся поднять подходящую голову на такую высоту, она не удержится, а скатится и сведет на нет все его старания, так что неоспоримым победителем будет Фрэнсис.

Ее же снеговик был прочным и приземистым – по ширине больше, чем по высоте. Он...

– Слишком толстый и не пройдет ни в одну дверь, – прокомментировал мистер Маршалл, на минуту оторвавшись от своего занятия. – Даже если его повернуть боком. Для такого толстяка не найдется достаточно широкой и прочной кровати, на которой он мог бы спать. Слишком жирный, чтобы позволить ему питаться хлебом или картошкой в течение следующего года. Он отвратительно толстый.

– Он симпатичный, – склонив набок голову, Фрэнсис обозревала свое незавершенное творение, – и добродушный. Он не такой дохлятина, как некоторые снеговики, которых я видела. Понятно, что его не сдует первым же дуновением ветра. Он...

– Безголовый, как и мой. Давайте вернемся к работе и все-таки закончим начатое.

Ее несчастный снеговик приобрел еще более жалкий вид после того, как она водрузила ему на плечи аккуратную круглую голову. Голова получилась слишком маленькой, и Фрэнсис пыталась облепить ее снегом, но он отваливался кусками и рассыпался по его плечам. В конце концов она удовлетворилась тем, что, выбрав два самых крупных куска угля из тех, что они принесли с собой из кухни, сделала ему два огромных, выразительных глаза. Уголь поменьше послужил ему носом, большая морковка изображала курительную трубку, а несколько совсем маленьких угольков – пуговицы пальто. А в завершение она одним пальцем нарисовала вокруг морковки большой улыбающийся рот.

– Во всяком случае, – объявила она, отступая назад, – он обладает чувством юмора. И у него есть голова на плечах.

Она с самодовольной улыбкой посмотрела вниз на массивную голову, которую Лусиус слепил на земле, украсив ее оттопыренными ушами и кривой ухмылкой.

– Состязание еще не закончено, – сказал он. – Время ведь не было ограничено, верно? Несколько преждевременно отпускать язвительные замечания. В конце концов вы можете остаться в дураках.

Несколько минут Лусиус занимался плечами своего снеговика, создавая углубление для головы, чтобы не дать ей скатиться, но ему еще необходимо было пристроить ее туда. Фрэнсис с интересом наблюдала за ним, когда он наклонился, чтобы поднять эту голову.

Но она не учла его веса и силы мускулистых рук. То, что было совершенно невозможно для нее, для него казалось просто детской игрой. У него даже хватило силы несколько секунд держать голову над туловищем, чтобы определить, как правильно ее повернуть, прежде чем опустить на место. Выбрав по своему вкусу угли и морковку, он воткнул их по местам – правда, морковку он использовал как нос. Потом, вытащив из кармана пальто длинный узкий шерстяной шарф в розовую и оранжевую полоски, повязал его на шею своему снеговику.

– Жена викария в приходе моего дедушки подарила его мне на Рождество, – пояснил он. – По всеобщему мнению жителей деревни, она не различает цвета. Я думаю, всеобщее мнение в данном случае справедливо. Во всяком случае, это лучше, чем сказать, что у нее вообще отсутствует вкус.

Отойдя назад, он стал рядом с Фрэнсис, и они вместе любовались своими творениями.

– Только благодаря шарфу и кривому рту, а особенно этим ушам ваш снеговик не выглядит жалким и лишенным чувства юмора, – великодушно согласилась Фрэнсис. – О, а эти впадинки, должно быть, изображают веснушки. Должна признать, это удачный штрих. В общем, он мне нравится.

– А я должен признаться в симпатии к этому бедолаге с его черными угольными пуговицами. Он похож на подвыпившего весельчака, только я не понимаю, как он держит во рту трубку, если широко улыбается.

– Зубами.

– А-а. Логично. Но мы забыли назначить судью.

– И награду, ожидающую победителя, – добавила Фрэнсис.

И только когда он, повернув голову, улыбнулся ей, она осознала, что он одной рукой легко, по-дружески обнимает ее за плечи. В тот же момент она и поняла, что до него это тоже дошло только сейчас. Улыбки застыли на их лицах, и Фрэнсис почувствовала, как у нее слабеют ноги.

Он убрал руку и, кашлянув, шагнул к своему снеговику.

– Полагаю, мы могли бы объявить ничью. Согласны? А иначе у нас опять начнется ссора, и, чтобы положить конец моему существованию, вы изобретете еще какой-нибудь план, от которого волосы встанут дыбом. Или вы настаиваете объявить меня победителем?

– Ни за что. Мой гораздо крепче вашего. Он намного дольше выстоит в любую погоду.

– Просто возмутительно так заявлять, когда я был настолько великодушен, что предложил ничью. – Лусиус нагнулся и, повернувшись, без предупреждения запустил в нее снежком.

Снежок угодил ей в грудь и запорошил лицо.

– О! Это нечестно! – обиженно воскликнула она и, подхватив комок снега, бросила в него.

Снежок попал ему в шляпу, сдвинув ее набок, и началось сражение.

Оно бушевало несколько минут, и через некоторое время случайному наблюдателю могло бы показаться, что рядом с гостиницей появилось четыре снеговика, при этом два из них двигались и были не в силах удержаться от смеха. Неожиданно тот, что был выше и шире в плечах, бросился ко второму и стал толкать его назад, пока не повалил на спину в мягкий сугроб. Своим весом Лусиус вдавливал Фрэнсис все глубже и, сжав ее запястья, удерживал ее руки по обе стороны от головы.