Отсутствие спутников более деликатной природы не может не сказываться. Разговоры стали менее безличными и менее профессиональными. Тродаал развлекает вахтенных интимными подробностями своих взаимоотношений с чернокожей радисткой. Его Друг Роуз изображает простака-слушателя. Они отлично рассказывают истории на пару.

Все это время Рыболов смотрит на экран и притворяется глухим. В его личной вере силен фундаменталистский уклон.

Из темного лабиринта проводов внутреннего круга раздается голос Ларами:

– А классно было бы встретиться с кораблем, где в экипаже девочки! Герметизируем шлюзы – и недельные каникулы экипажам.

И хихикает, как девятилетняя девочка от щекотки.

– Да, – размышляет кто-то. – А кудряво было бы заняться этим в нулевой гравитации.

У Роуза есть об этом байка. Такая же неправдоподобная, как и все подобные истории. Никто, естественно, не верит ни единому слову. Да это и не важно.

Тот же голос повторяет, что не прочь заняться этим в свободном падении.

Кто-то другой отвечает:

– Хочешь попробовать, так спускайся вниз к Хардвику.

Старики подавляют смешок. Никастро останавливается между мной и Рыболовом:

– Что-то память у тебя короткая. Призрак. В этом рейсе твоего дружка с нами нет.

Я удивлен. Никастро обычно не встревает в эту игру.

Он хлопает Рыболова по плечу:

– Отличный вид, Джангхауз. – Он показывает на приборную панель.

Отличный вид? Либо что-то обнаружено, либо нет. «Хорошо» и «плохо» не имеют ничего общего с тахионным оборудованием, здесь все зависит исключительно от искусства оператора интерпретировать видимое. Когда нет контактов, ему остается только пялиться на зеленые лампочки и пустой экран. Лишь появление желтого означает, что надо смотреть в оба.

Потом до меня доходит. Рыболову не хватает уверенности в себе. Ему нужна поддержка. Религия – тоже попытка ее обрести.

– Откуда у Ларами прозвище «Призрак»?

– Говорят, – отвечает Никастро, – что он получил его в учебной команде за талант становиться невидимым, когда есть работа. Черпак получил свою кличку, потому что обязан очищать параши во время клайминга. Эту награду Старик приберегает для тех, кто действует ему на нервы. Ребята снизу объяснят тебе свои клички лучше меня.

Клички – занятная штука. Почему так получается, что к одним они липнут, а к другим нет? У нас в батальоне были люди, всегда носившие какое-нибудь прозвище, и прозвища эти менялись мгновенно. Некоторых я так и не узнал по имени. А вот у меня никогда не было клички. В молодости меня это беспокоило. Может быть, меня не любят?

Наверное, мне недостает колорита.

Уж Роуз-то с Тродаалом достаточно колоритны. Но только тродааловское «Тро» – и никаких других кличек я ни про одного из них не слышал. Чудно.

Роуз травит очередную байку. Теперь о своем последнем отпуске.

– Едем по той дороге, на юге от Т-Вилля, и тут эта сучка, лет шестнадцать ей, рассекает, пыль поднимает. Джавиттс увидел ее и говорит «Вот эту я сейчас сниму». Она не пытается нас остановить даже. Чешет себе как ни в чем не бывало, будто направляется к ближайшему капустному полю. Джавиттс к ней подкатывает и спрашивает, не желает ли она прокатиться. Она пялится на нас с полминуты, наверное, и говорит: «О'кей». Таких ловкачей, как Джавиттс, больше нет. За десять минут, зуб дам, он уговорил ее остановиться у бараков. Как только мы туда добрались, он позвонил той, другой сучке и сказал, что мы немного задержимся. Всю дорогу треплет языком. И вот, пока он за рулем, наступает моя очередь. Я и думаю, как бы это вслед за ним ее уболтать? Только зря беспокоился. Друг, ты просто не поверишь.

– Тебе не поверю, – говорит Тродаал. – У тебя вранье из ушей лезет. Но ты же все равно расскажешь, так что заканчивай. А то неизвестности не вынести.

– Как-нибудь на днях, Тро. Не забудь напомнить. Знаешь, чего тебе не хватает? Терпения, Тро. Ты чертовски прав: я собираюсь рассказать. Слушай и учись.

– Так что со шлюхой?

– У тебя еще меньше терпения, чем у Тро, Берберян. Что она делает? Она поворачивается ко мне и говорит: «Знаешь, я начала трахаться, когда мне было одиннадцать». Зуб дам. Так и было. Прямо с ходу. И с самой невиннейшей улыбочкой. Я офонарел. Единственное, что я сообразил сказать, – это: «Ты тогда, наверное, отлично научилась». А она и отвечает, что так и есть, и начинает рассказывать обо всех парнях, что у нее были, и как они ей говорили, что других таких не видали.

– Натянул ее?

– Ясен хрен. Дай дорасскажу…

– Эй! – кричит кто-то из внутреннего круга. – Это вы ее на Хейердал-роуд подцепили? У нее еще шрам такой от кесарева сечения?

Это Ларами.

– Ну да. А что? – Роуз чуть-чуть насторожился.

– Он не врет, мужики. Это та шлюха, что в последний раз наградила меня триппером.

Смех, свист и вой.

– Рези пока нет, когда ссышь? – кричит Тродаал и сам же первый восторженно хохочет.

– Учитывая его способ, – кричит Ларами, – пусть лучше следит, нет ли рези, когда плюется!

Через меня перегибается старпом и нажимает кнопку общей тревоги.

Через мгновение из своего гнезда спускается командир и оглядывает объятый тишиной отсек. Заметив меня на посту, улыбается.

Нажимает кнопку интеркома.

– Говорит командир. Слушай мою команду. Готовимся к маневровым учениям. Начальники отсеков, докладывайте.

Все докладывают, что все по местам и в полной готовности.

– Инженер, подача горючего?

– Есть, командир.

– Астрогатор, у вас все чисто?

– Чисто, командир.

Я бросаю взгляд на спину Уэстхауза. Такое впечатление, что он смутился не меньше Рыболова. Странно. В «Беременном драконе» он не особенно был застенчив.

– Инженерный отсек, переходим в гипер по моей команде. Готовься! Начали!

На мгновение мне показалось, что все внутри корабля закружилось и унеслось в другую геометрическую реальность.

– Начальники отсеков, докладывайте.

Начальники рапортуют о нормальной работе.

– Мистер Уэстаауз, запрограммируйте десятиминутную петлю Иноко.

Так называется четырехмерная «восьмерка». Астрогаторы в шутку называют ее «полет Мебиуса». Через установленный промежуток времени корабль вернется в точку старта.

На борту обычного боевого корабля вахтенный инженер передает программу астрогатора прямо в свой отсек. Здесь передачей данных занимаются астрогатор и шеф-квартирмейстер.

– Готово, командир.

– Выполняйте!

Никаких ощутимых признаков движения. Внутри поля импульс никак не проявляется. На экране тоже никаких следов перемещения. Уэстхауз выбрал маленькую, медленную, ленивую, тугую петлю с очень небольшим отношением сдвига.

Он действует ловко, быстро и уверенно. Астрогатор высшего класса. Приятно сознавать, что летишь с экспертом.

Клаймер заканчивает петлю. Командир снова опрашивает начальников отсеков, выходит из гипера и еще раз опрашивает. Все процессы в норме.

Теперь Уэстхауз должен программировать петлю длиной в час, со встроенной в нее дополнительной петлей. И снова результаты удовлетворительны.

Остается последнее испытание. Клайминг.

Командир начинает обратный отсчет, и меня охватывает жуткий озноб. Снова в гипер. В течение нескольких минут я абсолютно уверен, что мы гибнем. Потом появляется уверенность, что с этим клаймером ничего не может случиться. Ведь я же на борту. А со мной ничего не может случиться. Потом предчувствие гибели возвращается. Туда и сюда, как шарик между ракетками эмоций.

За этими переживаниями я прохлопал процедуру зажигания антиматерии. Только когда командир сказал: «Набрать высоту!» – я сообразил, что начинается клайминг.

Стонущий сигнал оповещения о клайминге ни с чем не спутать. Пресс-секретари Танниана прожужжали этим звуком все голопередачи.

– Аннигиляция стабильна, – докладывает инженерный.

– Подъем на десять Гэв! – приказывает командир.

– Есть десять Гэв, сэр!

Мои спутники вдруг стали эктоплазматически нематериальны. Кажется, что они светятся изнутри. Все становится черно-белым, как в головизоре с отключенным цветным режимом. Исчезли вспышки зеленого, янтарного, красного цвета, исчезли цвета на разношерстной одежде (униформу никто не носит), исчезла окраска на трубках и кабелях.

Обиталище духов. Почти что доказательство истинности веры Рыболова.

Свет внутри людей никакого отношения к жизненным силам или душам не имеет – аппаратура тоже светится. Даже воздух мерцает. В одной из своих лекции Дикерайд рассказывал, что это свечение – проявление энергии связи субатомных частиц.

И еще различается тьма за корпусом корабля. Вот это – самое призрачное явление из всех. Большое черное ничто без звезд, пытающееся пробраться внутрь. Черный дракон держит рот и глаза на замке, пока не подойдет достаточно близко, чтобы пожрать этих дурачков, отважившихся зайти в его логово.

Сознаюсь, меня предупреждали. Я не поверил. Предупреждения не помогли. Я напуган до мокрых штанов.

– Проверить системы, – говорит командир. – Начальники отсеков, доложить обстановку.

Все отсеки в действии. Тервин готовит корабли надежно.

– Поднять до двадцати Гэв!

– О Господи, ну и дерьмо, – бормочу я.

Я утопаю в собственном поту, и ничем, кроме страха, это не объясняется. Температура внутри не повысилась и на десятую долю градуса. Мои мозги, мозги животного, в панике. Преобразователи теплоты заглушены. Аккумуляторы лучевого оружия не разряжены. На точку заправки могут напасть. Нас могут поймать, когда у нас понижена устойчивость…

Командир, придурок, не станет разряжать здесь оружие. Это значит выдать точку навсегда. Государственная измена своего рода. Следы лучевого оружия остаются навечно, хотя и разлетаются со скоростью света. И их можно проследить до точки возникновения.

Не я один вспотел, пока шли учения. Рыболов тоже мокрый, подергивается. Придет ли он в себя? Выдержит ли напряжение настоящего боя?

– Астрогатор, давайте еще раз посмотрим вашу десятиминутную петлю Иноко.

Я пялюсь на безжизненный экран. Интересно, как справились с клаймингом ребята Бредли? Единственная доступная им информация – сигналы оповещения; они отрезаны и от Вселенной за бортом, и от всего остального экипажа. У них свой крошечный мир внутри нашего мира, не намного, правда, большего.

– Петля закончена, командир.

– Очень хорошо. Снизиться до двадцати пяти Гэв!

– Есть двадцать пять Гэв, сэр!

Двадцать пять? Должно быть, я проспал тот момент, когда мы поднимались. Как мы высоко?

– Эксплуатационный отсек, начать сушку воздуха!

Разреженная атмосфера близка к насыщению. Обычный термометр возле бортовых часов говорит, что фактический рост температуры составил всего три целых семь десятых градуса. Я припоминаю, что во время боя экипажу приходится переносить температуру, близкую к восьмидесяти градусам.

Командир выводит нас в гипер, переходит на термоядерную энергию и выходит в нормальное пространство.

– Выветривать тепло!

Шорохи полуночной лесной чащи заполняют корабль. Эксплуатационный отсек гонит атмосферу через пластины радиатора. Через несколько минут воздух становится прохладным.

– Мистер Уэстхауз, возвращайтесь к кораблю-носителю. Мистер Яневич, готовьтесь к переходу в паразитный режим. Начальники отсеков, встретимся в офицерской кают-компании после пристыковки корабля.

Себя я приглашаю на совещание сам. Меня допускают до всего, с чем связан командир, кроме секретных материалов. Никто не просит меня уйти, хотя Пиньяцу мое присутствие явно омерзительно.

Тема – работа в ноль-состоянии. Решение единодушное. Корабль готов. Под вопросом остаются экипаж и моральная готовность.

– Я хотел бы, чтобы внизу играла музыка, – говорит лейтенант Вейрес.

– Это уже пробовали в прошлом патруле, – отвечает Яневич.

– Продолжим в этом. Я настаиваю на своих доводах. Это поддерживает боевой дух.

– И генерирует лишнее тепло.

– Так блокируйте ее на время клайминга.

– В данном рейсе это обсуждение лишено смысла, – говорит Старик. – У нас нет пленок.

Вейрес ударяет кулаком по столу и смотрит на старпома.