– Это мсье Бук, директор компании спальных вагонов. А этот господин – доктор, он обследовал тело.

– А вы?

– Я Эркюль Пуаро. Компания пригласила меня расследовать убийство.

– Слышал о вас, – сказал мистер Хардман. Минуту, от силы две он колебался. – Я думаю, – сказал он наконец, – лучше выложить все начистоту.

– Разумеется, вы поступите весьма благоразумно, изложив нам все, что вам известно, – сухо сказал Пуаро.

– Да я бы много чего вам наговорил, если б что знал. Но я ничего не знаю. Ровным счетом ничего, как я уже и говорил вам. А ведь мне полагается знать. Вот что меня злит. Именно мне и полагается все знать.

– Объяснитесь, пожалуйста, мистер Хардман.

Мистер Хардман вздохнул, выплюнул резинку, сунул ее в карман. В тот же момент весь его облик переменился. Водевильный американец исчез, на смену ему пришел живой человек. Даже гнусавый акцент и тот стал более умеренным.

– Паспорт поддельный, – сказал он, – а на самом деле я вот кто, – и он перебросил через стол визитную карточку.

Пуаро долго изучал карточку, и мсье Бук в нетерпении заглянул через плечо.

«Мистер Сайрус Б. Хардман. Сыскное агентство Макнейла. Нью-Йорк».

Пуаро знал агентство Макнейла – одно из самых известных и уважаемых частных агентств Нью-Йорка.

– А теперь, мистер Хардман, – сказал он, – расскажите нам, что сие означает.

– Сейчас. Значит, дело было так. Я приехал в Европу – шел по следу двух мошенников, никакого отношения к этому убийству они не имели. Погоня закончилась в Стамбуле. Я телеграфировал шефу, получил распоряжение вернуться и уже было собрался в Нью-Йорк, как получил вот это.

Он протянул письмо. На фирменном листке отеля «Токатлиан».

«Дорогой сэр, мне сообщили, что вы представитель сыскного агентства Макнейла. Зайдите, пожалуйста, в мой номер сегодня в четыре часа дня». И подпись: С. Э. Ретчетт.

– Ну и что?

– Я явился в указанное время, и мистер Рэтчетт посвятил меня в свои опасения, показал парочку угрожающих писем.

– Он был встревожен?

– Делал вид, что нет, но, похоже, перепугался насмерть. Он предложил мне ехать в Париж тем же поездом и следить, чтобы его не пристукнули. И я, господа. поехал вместе с ним, но, несмотря на это, его все-таки пристукнули. Крайне неприятно. Такое пятно на моей репутации.

– Он вам сказал, что вы должны делать?

– Еще бы! Он все заранее обмозговал. Он хотел, чтобы я занял соседнее с ним купе, но с этим делом ничего не вышло. Мне удалось достать только купе номер шестнадцать, да и то с огромным трудом. По-моему, проводник хотел попридержать его. Но не будем отвлекаться. Осмотревшись, я решил, что шестнадцатое купе – отличный наблюдательный пункт. Впереди стамбульского спального вагона шел только вагон-ресторан, переднюю дверь на платформу ночью запирали на засов, так что, если б кому и вздумалось пробраться в вагон, он мог выйти только через заднюю дверь или через другой вагон, а значит, в любом случае ему не миновать меня.

– Вам, по всей вероятности, ничего не известно о личности предполагаемого врага мистера Рэтчетта?

– Ну, как он выглядит, я знал. Мистер Рэтчетт мне его описал.

– Что? – спросили все в один голос.

– По описанию старика, это мужчина небольшого роста, – продолжал Хардман, – темноволосый, с писклявым голосом. И еще старик сказал, что вряд ли этот парень нападет на него в первую ночь пути. Скорее, на вторую или на третью.

– Значит, кое-что он все-таки знал, – сказал мсье Бук.

– Во всяком случае, он знал куда больше того, чем сообщил твоему секретарю, – сказал Пуаро задумчиво. – А он вам что-нибудь рассказал об этом человеке? Не говорил, к примеру, почему тот угрожал его жизни?

– Нет, об этом он умалчивал. Сказал просто, что этот парень гоняется за ним – хочет во что бы то ни стало его прикончить.

– Мужчина невысокого роста, темноволосый, с писклявым голосом, – задумчиво повторил Пуаро, направив пытливый взгляд на Хардмана, – вы, конечно, знали, кто он был на самом деле?

– Кто, мистер?

– Рэтчетт. Вы его узнали?

– Не понимаю.

– Рэтчетт – это Кассетти, убийца ребенка Армстронгов.

Мистер Хардман присвистнул:

– Ну и ну! Вы меня ошарашили! Нет, я его не узнал. Я был на Западе, когда шел процесс. Его фотографии в газетах я, конечно, видел, но на них и родную мать не узнаешь. Не сомневаюсь, что многие хотели бы разделаться с Кассетти.

– А вы не знаете никого, имеющего отношение к делу Армстронгов, кто отвечал бы этому описанию – невысокого роста, темноволосый, с писклявым голосом?

Хардман думал минуты две.

– Трудно сказать. Ведь почти все, кто имел отношение к этому делу, умерли.

– Помните, в газетах писали о девушке, которая выбросилась из окна?

– Ага. Тут вы попали в точку. Она была иностранка. Так что, может, у нее и были родственники итальяшки. Но не забывайте, что за Рэтчеттом числились и другие дела, кроме ребенка Армстронгов. Он довольно долго занимался похищением детей. Так что не стоит сосредоточиваться на одном этом деле.

– У нас есть основания полагать, что это преступление связано с делом Армстронгов.

Мистер Хардман вопросительно прищурил глаз. Пуаро промолчал. Американец покачал головой.

– Нет, я ничего такого не припоминаю, – сказал он наконец.

– Но учтите: я не принимал участия в этом деле и мало что о нем знаю.

– Что ж, продолжайте, мистер Хардман.

– Мне, собственно, нечего рассказывать. Я высыпался днем, а ночью караулил. В первую ночь ничего подозрительного не произошло. Прошлой ночью – тоже, так, по крайней мере, мне казалось. Я оставил дверь приоткрытой и держал коридор под наблюдением. Никто чужой не проходил мимо.

– Вы в этом уверены, мистер Хардман?

– Железно. Никто не входил в вагон снаружи, и никто не проходил из задних вагонов. За это я ручаюсь.

– А из вашего укрытия вам виден был проводник?

– Конечно. Ведь его скамеечка стоит почти впритык к моей двери.

– Он покидал свое место после Виньковцов?

– Это последняя остановка? Ну как же: его пару раз вызывали сразу после того, как поезд застрял. Потом он ушел в афинский вагон и пробыл там этак минут пятнадцать. Но тут кто-то стал названивать, и он примчался назад. Я вышел в коридор посмотреть, в чем дело, – сами понимаете, я несколько встревожился, – но оказалось, что звонила американка. Она закатила скандал проводнику – уж не знаю из-за чего. Я посмеялся и вернулся к себе. Потом проводник пошел в другое купе, понес кому-то бутылку минеральной. Потом уселся на скамеечку и сидел там, пока его не вызвали в дальний конец вагона стелить постель. Потом он до пяти часов утра не вставал с места.

– Он дремал?

– Не могу сказать. Не исключено, что и дремал.

Пуаро кивнул. Руки его механически складывали бумаги на столе в аккуратные стопочки. Он снова взял в руки визитную карточку.

– Будьте любезны, поставьте здесь свои инициалы, – попросил он.

Хардман расписался.

– Я полагаю, здесь, в поезде, никто не может подтвердить ваши показания и засвидетельствовать вашу личность, мистер Хардман?

– В поезде? Пожалуй, что нет. Вот разве молодой Маккуин. Я этого парня хорошо помню – часто встречал в кабинете его отца в Нью-Йорке, но вряд ли он меня выделил из множества других сыщиков и запомнил в лицо. Нет, мистер Пуаро, придется вам подождать и, когда мы пробьемся сквозь заносы, телеграфировать в Нью-Йорк. Но вы не беспокойтесь, я вам не вру. До скорого, господа. Приятно было с вами познакомиться, мистер Пуаро.

Пуаро протянул Хардману портсигар:

– Впрочем, вы, возможно, предпочитаете трубку?

– Нет, трубка – это не про нас.

Он взял сигарету и быстро вышел. Мужчины переглянулись.

– Вы думаете, он и в самом деле сыщик? – спросил доктор Константин.

– Безусловно. Он типичный сыщик, я их много повидал на своем веку. Потом такую историю ничего не стоит проверить.

– Очень интересные показания, – сказал мсье Бук.

– Еще бы!

– Мужчина невысокого роста, темноволосый, с писклявым голосом, – задумчиво повторил мсье Бук.

– Описание, которое ни к кому в поезде не приложимо, – сказал Пуаро.

Глава десятая. Показания итальянца

– А теперь, – сказал Пуаро, хитро улыбаясь, – порадуем мсье Бука и призовем итальянца.

Антонио Фоскарелли влетел в вагон-ресторан мягкой и неслышной, как у кошки, поступью. Лицо его сияло. У него было характерное лицо итальянца – смуглое, веселое.

По-французски он говорил правильно и бегло, с очень небольшим акцентом.

– Вас зовут Антонио Фоскарелли?

– Да, мсье.

– Вы, как я вижу, приняли американское подданство?

– Да, мсье. Так лучше для моих дел, – ухмыльнулся итальянец.

– Вы агент по продаже фордовских автомобилей?

– Да, видите ли… – И тут последовала пространная речь, к концу которой присутствующие знали в мельчайших деталях все про деловые методы Фоскарелли, его поездки, доходы, его мнение об Америке и о большинстве стран Европы. Из итальянца не надо было вытягивать информацию – она лилась мощным потоком. Его простодушное лицо сияло от удовольствия, когда он наконец остановился и красноречивым жестом вытер лоб платком.

– Теперь вы видите, – сказал он. – Я ворочаю большими делами. У меня все устроено на современный лад. Уж кто-кто, а я в торговле знаю толк.

– Значит, в последние десять лет вы часто бывали в Соединенных Штатах?

– Да, мсье. Как сегодня помню тот день, когда я впервые сел на корабль, – я ехал за тридевять земель, в Америку. Моя мама и сестренка…

Пуаро прервал поток воспоминаний:

– Во время вашего пребывания в США вы не встречались с покойным?

– Никогда. Но таких, как он, я хорошо знаю. Да, да, очень хорошо, – и он выразительно щелкнул пальцами. – С виду они сама солидность, одеты с иголочки, но все это одна видимость. Мой опыт говорит, что убитый был настоящий преступник. Хотите – верьте, хотите – нет, а это так.

– Вы не ошиблись, – сухо сказал Пуаро. – Под именем Рэтчетта скрывался Кассетти, знаменитый похититель детей.

– А что я вам говорил? В нашем деле надо уметь с одного взгляда понимать, с кем имеешь дело. Без этого нельзя. Да, только в Америке правильно поставлена торговля.

– Вы помните дело Армстронгов?

– Не совсем. Хотя фамилия мне знакома. Кажется, речь шла о девочке, совсем маленькой, так ведь?

– Да, трагическая история.

Итальянец, в отличие от всех, не разделял подобного взгляда.

– Что вы, такие вещи бывают сплошь и рядом, – сказал он философски. – В стране великой цивилизации, такой, как Америка…

Пуаро оборвал его:

– Вы встречались с членами семьи Армстронгов?

– Да нет, не думаю. Хотя, кто его знает. Приведу вам некоторые цифры. Только в прошлом году я продал…

– Мсье, прошу вас, ближе к делу.

Итальянец умоляюще воздел руки:

– Тысячу раз простите!

– А теперь расскажите мне по возможности точнее, что вы делали вчера вечером после ужина.