- Да? Боже мой! Значит, это дело рук этой ужасной женщины! Она не могла подождать! Он вытащил ее из грязи - и вот награда. Она хладнокровно убила старика! Боже! Кровь закипает в жилах, как подумаю об этом!

- У вас есть конкретные причины подозревать миссис Бренду?

Роджер бегал взад-вперед по гостиной, вцепившись в волосы обеими руками.

- Причины? А кто, кто еще мог это сделать? Я никогда не верил ей... никогда не любил ее! Да никто из нас ее не любил. Мы с Филипом не могли прийти в себя, когда папа пришел однажды домой и сообщил нам о содеянном! В его-то возрасте! Безумие - просто... _б_е_з_у_м_и_е_! Мой отец был удивительным человеком, инспектор. С умом гибким и свежим, как у сорокалетнего. Всем, что я имею в жизни, я обязан отцу. Он все делал для меня... и ни разу не подвел. Это я подвел его... как вспомню об этом...

Роджер тяжело повалился в кресло. Его жена спокойно подошла к нему.

- Ну, Роджер, достаточно. Не заводи себя.

- Конечно, дорогая... конечно. - Он взял ее за руку. - Но как я могу оставаться спокойным... как могу я сдерживаться...

- Но мы все должны оставаться спокойными, Роджер. Инспектор Тавернер нуждается в нашей помощи.

- Совершенно верно, миссис Леонидис.

- Как я хотел бы задушить эту мерзавку собственными руками! вскричал Роджер. - Отобрать у старика несколько последних лет жизни!.. Да будь она здесь!.. - - Великан вскочил с кресла, трясясь от ярости, и вытянул вперед руки с судорожно скрюченными пальцами: - - Да! Я бы свернул ей шею, свернул ей шею...

- Роджер! - резко сказала Клеменси.

Опомнившись, он сконфуженно поглядел на жену.

- Извини, дорогая. - Потом повернулся к нам: - Извините... Я... простите меня...

И он снова вышел из гостиной.

- На самом деле он и мухи не обидит, - сказала Клеменси, едва заметно улыбаясь.

Тавернер вежливо кивнул в ответ.

Потом он начал задавать традиционные вопросы.

Клеменси Леонидис отвечала коротко и точно.

В день смерти Аристида Леонидиса Роджер был в Лондоне, в главном офисе его фирмы по поставкам. Он вернулся во второй половине дня и по обыкновению провел некоторое время у отца. Сама Клеменси в тот день находилась, как всегда, на работе, в институте Ламберта на Гоуэр-стрит, и вернулась домой к шести часам.

- Вы видели своего свекра в тот день?

- Нет. Последний раз я встречалась с ним накануне. После обеда мы пили у него кофе.

- Но в день смерти вы его не видели?

- Нет. Правда, я ходила на его половину - Роджер вспомнил, что забыл там свою любимую трубку. Но она лежала на столике прямо в прихожей, поэтому мне не пришлось беспокоить старика. Он любил подремать после шести часов.

- Когда вы услышали о приступе?

- Сюда примчалась Бренда. В половине седьмого или минутой-двумя позже.

Как я уже знал, вопросы эти ничего не значили для Тавернера - но теперь я видел, как пристально изучает инспектор сидящую напротив него женщину. Он задал ей еще несколько вопросов, касающихся характера ее работы. Клеменси ответила, что занимается расследованием радиационных эффектов атомного распада.

- Значит, вы работаете над атомной бомбой?

- Нет. Институт занимается изучением воздействия радиации на живые организмы.

Закончив разговор, Тавернер поднялся и выразил желание осмотреть эту часть дома. Клеменси казалась несколько удивленной, но повела нас по комнатам безо всяких возражений. Спальня со сдвоенными, покрытыми белыми покрывалами кроватями и минимальным количеством незамысловатой мебели напомнила мне то ли больничную палату, то ли монастырскую келью. Обстановка ванной комнаты отличалась такой же простотой и скромностью: ни туалетного столика с набором косметики, ни роскошных приспособлений для пользования душем. Кухня была пуста, безукоризненно чиста и оборудована различными агрегатами практического назначения. Потом Клеменси распахнула перед нами очередную дверь со словами:

- А это кабинет моего мужа.

- Входите, - раздался голос Роджера. - Входите, пожалуйста.

Я незаметно облегченно вздохнул. Царящая в этой половине дома атмосфера безупречной чистоты и аскетизма действовала на меня угнетающе. Эта же комната в полной мере отражала своеобразный характер хозяина. Здесь находился огромный круглый стол, заваленный бумагами, старыми курительными трубками и щедро посыпанный пеплом. У стола и стен стояли старые, потрепанные кресла. На стенах висели пожелтевшие от времени групповые фотографии (класса, крокетной команды, воинского подразделения), а также акварели, изображавшие пустыни и минареты, парусники, море и закатное небо. Так или иначе, это была приятная комната, принадлежавшая приятному, благожелательному и общительному человеку.

Роджер неуклюже разливал в стаканы вино из графина, одновременно смахивая на пол с одного из кресел книги и бумаги.

- Не обращайте внимания на беспорядок. Я тут все перевернул вверх дном. Разбираю бумаги. Скажите, когда хватит.

Инспектор от вина отказался. Я - нет. Роджер направился ко мне со стаканом, повернув при этом голову к Тавернеру:

- Вы должны извинить меня. Я в совершенно растрепанных чувствах.

Он оглянулся почти виновато, но Клеменси в комнате уже не было.

- Она замечательная, - сказал Роджер. - Я говорю о жене. Все это время она держалась великолепно - просто великолепно! Я бесконечно восхищаюсь этой женщиной. А ведь ей приходилось трудно, ужасно трудно до того, как мы поженились. Позвольте мне рассказать вам. Ее первый муж был отличный парень, со светлой головой - но с очень слабым здоровьем... туберкулез. Он занимался какими-то важными исследованиями - кажется, в области кристаллографии. Парень работал как зверь, получал какие-то гроши, но отступать не собирался. Клеменси буквально батрачила на мужа, содержала его и все время знала - он не жилец на этом свете. Но никогда не жаловалась - ни разу не позволила себе ни малейшего проявления слабости. И всегда говорила, что совершенно счастлива. Потом ее муж умер, Клеменси ужасно страдала. В конце концов она согласилась выйти за меня. Я был рад подарить ей хоть немного покоя и счастья. Я не хотел, чтобы Клеменси продолжала работать, но она посчитала недостойным бросать работу в военное время; да и сейчас, кажется, не собирается покидать институт. Но она прекрасная жена - самая прекрасная из всех, какие когда-либо существовали. Боже, как мне повезло! Ради нее я готов на все.

Тавернер вежливо покивал. Потом (в который раз за сегодня) принялся задавать собеседнику традиционные вопросы.

Когда Роджер впервые услышал о начавшемся у отца приступе?

- За мной прибежала Бренда. Отцу стало плохо... Она сказала, что у него начался приступ удушья. Всего за полчаса до этого я сидел у своего милого старика, и он был в полном порядке. Я помчался к нему. Он лежал с посиневшим лицом и задыхался. Я бросился вниз, к Филипу. Тот позвонил доктору. Я... мы ничего не могли сделать. Конечно, тогда мне и в голову не могло прийти, что все это обернется такой нелепостью... Нелепостью? Я сказал "нелепостью"? Боже, какое неуместное слово!

С некоторым трудом мы с Тавернером выбрались из перенасыщенной эмоциями атмосферы кабинета Роджера и наконец обнаружили себя снова стоящими у дверей на верхней лестничной площадке.

- Да-а, - протянул Тавернер. - Какой разительный контраст с младшим братцем. - И добавил ни с того ни с сего: - Любопытная вещь, эти комнаты. Могут много чего порассказать о своих хозяевах.

Я согласно кивнул, и Тавернер продолжал:

- И какие любопытные супружеские пары иногда составляются, не правда ли?

Я не понял, кого он имеет в виду: Клеменси с Роджером или Филипа с Магдой. Его слова легко можно было отнести и к тем и к другим. И все-таки оба этих брака можно было расценивать как счастливые. Во всяком случае, Роджер и Клеменси безусловно счастливы друг с другом.

- Он не похож на отравителя, как ты считаешь? - спросил Тавернер. Конечно, трудно судить наверняка. Его жена больше отвечает представлению об убийце. Безжалостная женщина. Может быть, слегка помешана.

Я согласно кивнул.

- Но вряд ли она стала бы убивать человека только потому, что не одобряет его жизненных целей и образа жизни. Возможно, если она действительно ненавидела старика... Но разве кто-нибудь совершает убийство из одной только ненависти?

- Да, мало кто, - сказал Тавернер. - Во всяком случае, я с такими никогда не сталкивался. Но, бог знает, сможем ли мы раздобыть когда-нибудь хоть какие-нибудь доказательства...

8

Дверь, ведущую в противоположное крыло здания, открыла горничная. Она поглядела на Тавернера испуганно и одновременно чуть презрительно.

- Вы хотите видеть миссис?

- Да, если можно.

Горничная провела нас в просторную гостиную и вышла.

Размеры этого помещения в точности повторяли размеры находящейся прямо под ним гостиной Филипа. Вся мебель здесь была обита кретоном веселой расцветки, на окнах висели полосатые шелковые занавески. Мое внимание привлек портрет над каминной полкой - не только потому, что он явно принадлежал кисти мастера, но и потому, что изображал человека необычайно притягательной внешности. Портрет сгорбленного старика с черными пронзительными глазами. Голова его в черной ермолке была сильно втянута в плечи, но холст буквально дышал жизненной силой и энергией этого человека, сверкающие глаза которого, казалось, неотрывно следили за мной.

- Это он и есть, - сообщил инспектор Тавернер. - Портрет кисти Аугустуса Джона. Сильная личность, да?

- Да, - согласился я и почувствовал - в этом случае односложного ответа недостаточно.

Я понял, что имела в виду Эдит де Хэвилэнд, когда говорила: "без Аристида в доме стало пусто". Это был настоящий "кривой человечек", построивший настоящий "кривой домишко", и без него "кривой и убогий домишко" потерял свой смысл.

- А вот портрет его первой жены кисти Сарджента, - указал Тавернер.

Я принялся рассматривать холст, висевший в простенке между окон. Манера исполнения портрета отличалась свойственной Сардженту жесткостью линий. Длина лица была, как мне показалось, несколько преувеличена - так же, как и некоторая его "лошадиность'. Потрет типичной английской леди из высшего провинциального общества. Красивое лицо, но несколько безжизненное. Абсолютно неподходящая жена для маленького деспота, криво усмехающегося над каминной полкой.

Дверь открылась, и в гостиную вошел сержант Лэмб.

- Я сделал все возможное, сэр, - доложил он. - Слуги молчат.

Тавернер вздохнул.

Сержант вытащил из кармана блокнот и, стараясь не привлекать к себе внимания, устроился в кресле в глубине комнаты.

Дверь снова открылась, и в гостиную вошла вторая жена Аристида Леонидиса.

Чрезвычайно дорогое черное платье с глухим воротом и длинными рукавами очень шло женщине. Ее заурядное симпатичное личико обрамляли довольно красивые каштановые волосы, уложенные в чересчур замысловатую прическу. Миссис Аристид Леонидис была тщательно напудрена, нарумянена и накрашена, но я сразу понял, что она недавно плакала. Шею ее украшало ожерелье из очень крупного жемчуга, правую руку - перстень с огромным изумрудом, а левую - перстень с таким же огромным рубином.

Бренда была явно напугана.

- Доброе утро, миссис Леонидис, - непринужденно произнес Тавернер. Извините, что снова беспокою вас.

- Вероятно, это необходимо для дела, - безучастно ответила она. - Вы, конечно, понимаете, миссис Леонидис, что полное право требовать присутствия здесь вашего адвоката?

"Интересно, - подумал я, - осознает ли она важность этого замечания? Похоже, нет".

Она довольно мрачно ответила:

- Я не люблю мистера Гэйтскилла. И не хочу видеть его.

- Вы можете пригласить своего собственного адвоката.

- Да? Я вообще не люблю адвокатов. Я их боюсь.

- Вы вправе поступать как хотите. - Тавернер одарил женщину дежурной улыбкой. - Итак, приступим?

Сержант Лэмб послюнил карандаш. Бренда Леонидис села на тахту лицом к Тавернеру.

- Вы выяснили что-нибудь? - спросила она. Ее пальцы нервно теребили подол шифонового платья.

- Теперь мы можем с полной определенностью утверждать, что ваш муж умер от отравления эзерином.

- Этими глазными каплями?

- Да. Когда вы делали мистеру Леонидису последнюю инъекцию, в пузырьке был не инсулин, а эзерин.

- Но я этого не делала! Я не имею к этому никакого отношения. Поверьте, инспектор.

- Значит, кто-то умышленно налил эзерин в пузырек из-под инсулина.

- Какой дурной поступок!

- Да, миссис Леонидис.

- Вы считаете, что... кто-то сделал это специально? Или все-таки случайно? Это не может быть... такой шуткой, а?

- Нам это не кажется шуткой, миссис Леонидис, - спокойно ответил Тавернер.

- Это мог сделать кто-нибудь из слуг.

Тавернер не ответил.

- Да, наверное, так оно и было. Больше никто не мог сделать этого.

- Вы уверены? Подумайте, миссис Леонидис. Неужели у вас больше нет никаких предположений? Не было ли у вашего мужа конфликтов с кем-нибудь? Каких-нибудь ссор?

Бренда не сводила с инспектора широко раскрытых непонимающих глаз.

- Понятия не имею, - сказала она.

- Вы говорили, что ходили в кино в тот день.

- Да, я вернулась домой около половины седьмого... было время делать инъекцию... Я... я... сделала ему укол, как обычно. И он... ему стало плохо. Я испугалась... побежала за Роджером... Я уже все это вам рассказывала. Неужели я должна повторять это снова и снова? - В ее голосе послышались истерические нотки.

- Извините, миссис Леонидис. Могу я побеседовать с мистером Брауном?

- С Лоуренсом? Но он ничего об этом не знает.

- Тем не менее я хотел бы с ним побеседовать.

Бренда подозрительно посмотрела на Тавернера.

- Он занимается латинским с Юстасом в классной комнате. Вы хотите, чтобы его позвали сюда?