- Едут. Ну-ка, Игнатий, погляди, много ли их там.

Он подошел к большому зеркалу в золотой оправе, внимательно осмотрел себя. На днях он коротко подстриг бороду и усы. Царь разрешил, коли явится необходимость при дворе папы, и совсем обрить бороду. Так нередко бывало в посольских делах Московского двора. Игнатий Хвостов оставил только небольшие усики, отчего стало еще прекраснее его чернобровое лицо. Римлянки, пылкие и несдержанные в своих чувствах, нередко дарили ему прямо на улице при встречах цветы. Подьячий Антон Васильев, втайне считавший себя красавцем, носивший из франтовства золотую серьгу в правом ухе, постоянно завидовал его красоте, но вида не показывал, а один раз и вовсе громко вздохнул, оставшись наедине с Хвостовым:

- Что мне делать? Здешние девки мне прохода не дают... Зарятся на меня, а я женат и дите имею... Вот беда-то!

Игнатий задумчиво посмотрел на него и строго сказал:

- Полно тебе, Антоша, не будь мокрой курицей. Думай о государевом деле. Не к лицу тебе такие речи. Постыдись!

Смутился, покраснел подьячий Васильев, внутренне упрекая сам себя за свои слова; хотел сделать больно Хвостову, а вышло наоборот.

Игнатий держал себя ровно, спокойно, где бы ни находился, и тем снискал большую привязанность к себе со стороны Истомы Шевригина и возбудил еще большее любопытство у посещавших дворец Медичи женщин.

- Борис Федорович не ошибся - тебя послал со мною. В посольском деле ты пригодный человек... Из тебя выйдет толк.

В палату едва слышно вошли посланные папою к Шевригину дворяне; они поклонились Истоме. Один из них сказал:

- Его святейшество изволит приглашать вас к себе.

Оставшись одни, подьячие некоторое время сидели молча, усмешливо переглядываясь между собой.

Антон Васильев мечтательно закрыл глаза:

- В этой стране солнце даже под рубаху залезает. И трудно тут быть праведником... слаб я, брат Сергей, не суди меня! Каюсь!

- Дорогой брат Антон, и ты меня не суди. Грешен и я. Не скрою.

- В Посланиях к коринфянам сказано: "осквернишеся людие блужданием с дочерьми Моавли... И разгневался господь на Израиля!"

- А в книге заволжских старцев и вовсе сказано: "будь проклят имевший блудное сожитие с иноплеменными!"

- Теперь я вижу, брат Антон, - не зря государь головы рубил заволжским старцам. Запугали нашего брата своею праведностью.

Антон рассмеялся:

- Да что же это мы: "брат" да "брат"?! Будто латынские монахи...

- С кем поведешься - от того и наберешься, Антоша.

- В писании же сказано: "человече, не гляди на деву многоохотно, на деву красноличну, да не впадеши нагло в грех, о красоте бо женстей мнози соблазнишеся, дерзновенно упивашеся и в грехе затеряшеся..." Что ты на это скажешь?

- Даю зарок - сторониться змеиного бабьего соблазна... Попробую.

Только что он произнес эти слова, как в палату вошли четыре молодые девушки с цветами в руках. Прикрыли свои лица букетами роз.

Оба дьяка вскочили со своих мест, как ужаленные, низко поклонились девушкам. Те подошли совсем близко к ним и вручили им букеты.

Антон Васильев как-то нерешительно подвинул кресло одной из них. Голубев - другой. Васильев - третьей. Голубев - четвертой. Это были "вчерашние" красавицы римлянки.

Девушки были молоденькие, смуглые, черноглазые. Одна из них начала что-то говорить тоненьким, приятным голоском, все время опуская взгляд долу. Другие, слушая ее, улыбались. А улыбка была такая у всех приветливая, нежная, невинная, что Антону показалось, будто это сами ангелы вдруг слетели с небес.

Васильев, указывая девушкам на дверь, несколько раз вразумительно повторил:

- Наши ушли... ушли... к папе ушли... к папе!

Девушки, ничего не понимая, смеялись, повторяя: "папа", "папа!"

Антон вдруг вскочил, закричал:

- Айда в сад! Там вольготнее.

Только это одно и поняли юные римлянки: послушно побежали в сад, откуда доносился пьянящий аромат жасминов.

Ватикан показался Шевригину и Хвостову целым городом, громадным, невеселым, мрачным. Всюду стража, закованная в железо, и стража какая-то хмурая, жуткая, будто не живая. Громадные бронзовые ворота, в которые вошли Шевригин и Хвостов, сопровождаемые офицерами и камерариями* папы, давили своей громоздкостью. Привыкнув к московским просторам на земле и над головами, московские гости ощущали здесь непривычную тяжесть каменных громад: они стесняли мысль, связывали волю.

_______________

* К а м е р а р и и - доверенные слуги при папе.

Миновав множество площадок, огражденных то колоннадами, то каменными стенами, послы попали, наконец, во дворец к папе. По пути их поминутно останавливала стража, что-то спрашивала. Камерарии что-то тихо произносили в ответ - и проход становился беспрепятственным.

Во дворце папы можно было заблудиться - столько разных палат, комнат и коридоров. Всюду бросались в глаза роскошь и богатство в убранстве великолепных покоев ватиканского жилища папы.

Шевригин, как человек бывалый, привык не удивляться и не восхищаться чужеземными редкостями. И потому спокойно, равнодушно созерцал окружающее. Хвостов попытался высказывать ему свое удивление и восхищение по поводу виденного в недрах Ватикана; Истома резко остановил его: "Не суматошься держись степеннее". Однако парня трудно было заставить оставаться бесчувственным в созерцании редкостей, рассеянных по залам и комнатам папского дворца.

Но вот открылась последняя тяжелая дверь, и Шевригин с Хвостовым предстали перед папой. Согласно католическому обычаю они коснулись губами туфли папы, который сидел в Малой Тронной зале на бархатном троне. Около него находились два кардинала, одетые в красные сутаны. Сам папа был в белой шелковой мантии, а на голове у него была золотая в драгоценных камнях тиара.

Шевригину понравилось умное бородатое лицо Григория XIII. Хотя он и выглядел усталым и желтым, однако глаза его смотрели остро.

После обмена приветствиями Шевригин передал папе грамоту царя, в которой было сказано:

"1) В прежние годы между отцом нашим и римскими папами были переговоры о любви и союзе. Со своей стороны и мы неоднократно пересылались посольствами с братом нашим императором Максимилианом, причем наши послы сказывали, что он имеет сердечное желание стоять с нами заодно против недругов и что на это он имеет твой совет и согласие. Дружественные сношения продолжались у нас и с преемником Максимилиана, сыном его Рудольфом, и мы питали душевное желание, чтобы дом цесарей утвердился на польском престоле".

"2) Но случилось, что польская корона перешла к посаженику турецкого султана, семиградскому воеводе Стефану Баторию, который сначала хотел иметь с нами мир на три года. Но когда мы отправили к нему своих великих послов, он их обесчестил и у себя задержал и, чего ни в мусульманских, ни в других городах не бывало, нарушил крестное целование и перемирную грамоту к нам назад отослал. Заручившись затем союзом с султаном и крымским ханом, пришел в нашу отчизну в Полоцк и поныне, не переставая, разливает кровь христианскую. Желая прекращения кровопролития, мы опять отправили к нему послов, а его люди в то же время пришли на наши украины и добывают наши города".

"3) А Стефан король разгневался на нас за то, что мы хотели союза с цесарем и прочили польскую корону одному из императорских принцев".

"4) И вот мы, видя такую безмерную его гордость и союз с неверными на пролитие христианской крови, посылаем к тебе с извещением, что желаем быть в союзе и единении с тобою и цесарем Рудольфом против бесерменских государей, дабы христианство было в тишине и покое и освободилось от мусульманских рук".

"5) А посему "...ты бы, Григорий папа, пастырь и учитель Римской церкви... к Стефану еси королю от своего пастырства и учительства приказал, что Стефан король с бесерменскими государи не складывался и на кроворазлитие христьянское не стоял".

В конце грамоты высказывалось желание, чтобы впредь между Римом и Москвой были сношения по-прежнему и чтобы "наши люди" свободно ездили из нашей земли в вашу и наоборот, как было прежде, и чтобы папа прислал своего человека с известием: "как ты с нами и Рудольф цесарь и иные христианские государи против бесерменства во единстве и в добром согласии быть хотите".

Папа, познакомившись с грамотой, приветливо улыбнулся:

- Честь и хвала государю твоему, ибо решился он по примеру предков вступить в дружественные отношения с Римом.

После этого, согласно царскому приказу, Шевригин поднес папе пару великолепных соболей. Папа с улыбкой стал рассматривать подарок.

Далее папа говорил о своей готовности и желании поддержать мир и союз между христианскими народами. Он с явным удивлением на лице заявил, что ему не было известно о союзе польского короля с султаном и крымским ханом, "ибо тому уж два года, как тот король явственно писал и извещал" о противном. Папа давал совет прекратить вражду и возвратить то, что один у другого взял кривдою. После того надо польские и русские силы - по мнению папы - направить против неверных. - Единения не может быть, - сказал он, вне любви христианской, и нет места любви вне союза с церковью Римской. Константинополь потому и пал, что не остался верен постановлениям Флорентийского собора. Турецкое порабощение угрожает всем, кто не стоит в союзе с Римом.

- Передайте мой совет вашему государю подумать об этом и ознакомиться с постановлениями Флорентийского собора. Для государя вашего будет сделано все со стороны Рима и христианских государей, если он будет в союзе с апостольскою церковью.

Папа указал на стоящего недалеко от порога священника:

- Вот мой посол к царю: Антонио Поссевин. Он поедет вместе с тобою в Москву. Знакомься с ним.

Поссевин низко поклонился Шевригину.

Шевригин - ему.

Договорились: завтра поутру встретиться у московского посла, во дворце Медичи. Поссевин сказал: "Его святейшество поручил мне убедить короля Стефана Батория, чтобы он войною на ваши земли не ходил и христианской крови не проливал".

Вернулись Шевригин и Игнатий из Ватикана уже поздно, под вечер, сопровождаемые слугами, которые несли перед ними факелы. В небе выступили звезды. В садах слышался женский смех и томный звон струн. Вскрытые в зелени они нежным трепетанием звуков проникали в самые сердца слушателей.

Из Рима посольство царя выехало впятером. Присоединился веселый, расторопный иезуит Антоний Поссевин, посол папы. Он немного говорил по-русски. Без посредничества Франческо Паллавичино, однако, не обошлось. Поссевин склонил Шевригина ехать через Венецию. Правда, в государевом наказе послу было твердо указано, что "опричь грамоты приказу нет никакого", но иезуит сумел доказать Шевригину, что, кроме пользы, от поездки в Венецию ничего не будет.

Шевригин остался беседою с папой не совсем доволен. Царь Иван о вере ничего не говорил. Он писал, чтобы папа римский подумал о союзе с Москвою против турок, причем в грамоте государевой ясно было сказано, что союзу "для борьбы с врагами христианства - турками" мешает Стефан Баторий; он, наоборот, льет христианскую кровь при поддержке турок. При их помощи он овладел и польско-литовским престолом. А папа твердит о необходимости присоединения Москвы к католической церкви. Одно утешало Истому, что папа отправляет своего посла в Москву. Этого желал царь.

- Его святейшество, - сказал Поссевин, когда Рим остался позади, поручил мне поговорить с венецианцами о торговых сношениях с Москвой, для чего нужно разъяснить Республике благочестивое намерение его святейшества... От сего будет великая польза религии и торговле Венеции. Вот почему не надо проходить мимо Венеции.

Шевригин хмуро спросил:

- А какая польза нашему батюшке государю от того?

- Польза будет немалая, коли богатые венецианские купцы станут ездить к вам, да и союз против турок поддержат, а государь ваш, мудрый Иван Васильевич, рад будет новому союзнику. Венеция сильна на морях. Венецианцы - свободный народ; они не признают власти ни цесаря-императора, ни папы. Они сами по себе.

Шевригин не прочь был выслужиться перед царем. Слушая Поссевина, он загорелся желанием обрадовать Ивана Васильевича торговлею с Венецианской республикой, поэтому и согласился направить путь посольства в Венецию.

Поссевин был разовощекий, широкоплечий монах. Глаза его немного косили, и от этого на лице лежал отпечаток хитрости. Толстые, чувственные губы и крупный красноватый нос, вместе с жирным отвисшим подбородком, намекали на то, что человек пожил в свое удовольствие на белом свете. Шевригин был доволен его разговорчивостью. Он с большим вниманием прислушивался к его бойким речам. Нравилось ли ему, Шевригину, то или иное рассуждение иезуита, или нет, он всё равно слушал молча, стараясь извлечь из его слов что-нибудь для себя полезное.

Колымаги, в которых ехали Шевригин со своими людьми и Антоний Поссевин, сопровождали конные мушкетеры в круглых войлочных шляпах под начальством двух скакавших впереди офицеров. Кроме мушкетов, воины были вооружены шпагами.

Поссевин сказал сидевшему рядом с ним Шевригину:

- Его святейшество, увы! обеспокоен тем, что коли на нас нападут разбойники, каковых в этих местах не мало, тогда навеки рушится дружба с вашим государем. На дорогах кругом Рима происходят постоянные грабежи и убийства, к тому же разбойники здесь крайне жестоки и бесчеловечны. Они не нападают только на бедняков, у которых не имеется и гроша за душой. Именно эти разбойники помогали многим нашим знатным синьорам богатеть и расширять свои владения. Ими за деньги пользовались те, кому они были нужны. Такие важные господа, как Стефанио Колонна, не стыдились быть в сговоре с разбойниками... Их оружием он сводил счеты с неугодными ему вельможами. Здесь недорого продается рука убийцы с кинжалом... Наемные убийцы здесь в большом употреблении. Дорогой монсиньор, я прошу вас: не рассказывайте об этом никому в Москве. Я не хочу, чтобы о нас думали плохо. Если дойдет слух до Колонны или Орсини, что я рассказал вам, - они могут меня лишить жизни. Для этого у нас особого труда не требуется, правосудие у нас не в почете. Видите, монсиньор, с каким доверием я отношусь к вам.

- Спасибо! Я знал, что ты человек правдивый, - сказал Шевригин.

Сидевший за спинами Поссевина и Шевригина Паллавичино, выполнявший обязанности переводчика, насмешливо улыбнулся, чего не могли, конечно, заметить ни Поссевин, ни Шевригин. Улыбнулся он потому, что то, о чем так таинственно и с такими оговорками рассказывает Поссевин, не велика тайна, - об этом давно знает вся Европа, да и в других государствах разбойничьи шайки охотно привлекаются вельможами для сведения личных счетов и для выгодных нападений на замки других вельмож. Стоит ли просить Шевригина хранить это в тайне?! Таковы иезуиты, любят морочить головы другим людям. Паллавичино не любил иезуитов. Он хорошо знал их "работу" по Венеции, куда он со страхом теперь ехал.

По дороге в Венецию между Антонием Поссевином и Шевригиным было много разговоров о короле Стефане Батории.

Шевригин первый начал эти разговоры.

Он сказал:

- А ведь то правда, Антоний, что Стефана на престол в Литву посадили турки.

- То правда, монсиньор, но и то правда, что поляки и Литва сильно хотели посадить на престол вашего царя, либо его сына, да царь сам будто бы не очень того хотел, выставлял невыполнимые требования, а то сидеть бы на польском престоле русским царям...

- Не государь наш, а вельможи польские с Замойским не хотели того... Помню я, у меня память хорошая.

- Император Максимилиан помешал... То я верно знаю, - возразил иезуит. - Сам ваш государь не прочь был поддержать эрцгерцога Эрнста... Ваш государь в ту пору сдружился с императором... Этою сумятицей около польского престола воспользовался Стефан Баторий...

- А кто его поддержал, кто за него стоял? Не турецкий ли султан?! оживился Шевригин.

- И то правда, - ответил Поссевин.

- Государь наш в немалом удивлении... - продолжал горячиться Шевригин. - Как же так?! Папа хочет воевать с басурманами, врагами христианской церкви, врагами самого папы, а король, вашей же веры и друг папы, заодно с турками, с его врагами?

Поссевин чувствовал себя прижатым к стене, и все, что он мог сказать, это:

- Не моего ума это дело... Святейший знает, что делает.

- Наш государь идет прямой дорогой, а так не делает. Он и просит папу, чтобы тот вмешался в нашу войну с Польшей, прекратил кроволитие и склонил Стефана стать заодно с другими государями против врага всех христиан - турецкого султана.

Поссевин в раздумьи закусил губу.

- Об этом мы поведем беседу с самим мудрейшим из государей, царем Иваном.

- Добро, коли так, - облегченно вздохнул Шевригин, а сам подумал: "Знаем мы, что у тебя на уме, - обратить Русь в латынскую веру! Того не будет!"

Во второй колымаге сидел Игнатий Хвостов и подьячий Антон Васильев. Все время дядя зевал и крестил себе рот.

- Свят, свят господь! - говорил он.

- Ты чего это? - спросил Хвостов.

- Грех один, Игнатий! Так вот все время в голову и лезут нагие бабы с отбитыми руками... Истинный господь! На кой бес этакую вещь придумали?! Да и разбросали еще повсюду! Третий день я все думаю о том и никак понять не могу.

Хвостов с удивлением посмотрел на него.

- Не тужи о том, дядя Антон. Не наше дело. А коли грешно, грех тот взыщется не с нас с тобой, а на древних римлянах... Наша забота, как бы государево дело справить. Да так, чтобы государь батюшка доволен остался.

Антон Васильев почесал затылок:

- Оно вестимо. Государево дело превыше всего, токмо я все одно своей бабе о тех голых девках ни слова не скажу, будто и не видел их... Совестливый я дюже человек.

Игнатий рассмеялся.

- Расскажи ей лучше о тех, что цветы тебе приносили.

Лукавая улыбка мелькнула на лице Васильева, он покраснел:

- Как сказать... - произнес он, смутившись. - Панкрат лезет на небо, а черт тянет его за ноги. Так вот и мы... Всяко бывает.

В душе уже теперь Антон Васильев раскаивался, зачем завел разговор о каменных девах, никак не ожидая, что Игнатий коснется его грешных тайн. Немного подумав, он, как бы выразив свою мысль вслух, сказал: