Во двор с шумом въехал царский возок, белый, обшитый златоткаными узорами. Его окружали всадники, среди которых выделялся начальник государевой стражи, одетый в отличие ото всех остальных в черный, с одним рядом золотых пуговиц на груди, охабень, - Малюта Скуратов.

Охима в страхе бросилась к себе в избу. За ней помчался один из стрельцов. Он схватил ее: "Чья?"

Узнав, что она холопка Печатного двора, стрелец выпустил ее из рук, строго сказав: "Батюшка государь! На колени!"

Охима опустилась на колени.

Она видела, как из возка, поддерживаемый каким-то боярином, вышел царь Иван Васильевич в светло-голубой бархатной с соболем шубе. Молодое, обрамленное небольшою бородкою, лицо его было приветливым. Царь с ласковой улыбкой осмотрел выбежавших ему навстречу и ставших на колени печатников.

Потом Охима видела, как царь указал посохом на Ивана Федорова, и тот быстро поднялся, стал слушать царя, который ему что-то сказал.

Иван Федоров, поклонившись, пошел, сопровождая царя, впереди всех внутрь Печатной палаты.

На звоннице Николая Гастунского бойко затрезвонили колокола.

В глухой, обложенной камнем башне государевой Постельной казны чернец Никифор целую ночь метался в страхе: как и что скажет он завтра царю о книге "Азя-ибу-имах-лукат"*. Уже с месяц, как государь "тое книгу в казнах своих искати велел", но "доискатися ее нигде не могли". Уже и толмача, знающего арабский язык, привели на государев двор, а книги так он, Никифор, и не добыл. О морях будто в той книге много писано. Государь загорелся весь от радости, когда услыхал о том.

_______________

* "Чудеса природы".

На днях только Иван Васильевич похвалил его, Никифора, что-де с его легкой, никифоровской, руки получена рукописная книга словенского перевода "Синтагмы Матвея Властаря". Сам епископ романский Макарий переписал ее по поручению своего молдавашского господаря Александра, пославшего царю Ивану дружескую приветственную грамоту.

В последние дни царская книгохранильница пополнилась библией, беседами святого Иоанна Златоуста на евангелие Матфея, переведенными иноком Селиваном под рукою Максима Грека, житием преподобного Антония Печерского, греческим переводом деяний Флорентийского собора в бархатных досках* и многими "сербскими книгами"...

_______________

* Переплетах.

Несколько сот рукописей на словенском, греческом, латинском и древнееврейском языках бережно хранились в дубовых шкафах и окованных железом сундуках.

Но "Азя-ибу-имах-лукат" не сумел он, Никифор, достать. Полжизни бы отдал он за эту книгу, лишь бы нашлась. Сколько приехало в последнее время греков с православного Востока! Не далее как вчера пришли десять старцев со Святой горы, из монастыря святого Пантелеймона, принесли царю в дар Толковый Псалтырь на греческом языке. Но и у них нужной царю арабской книги не оказалось. Жаловались они на "великие скудости книжные" в их землях. И он, Никифор, удивил этих старцев, показав собрание греческих книг в хранилище московского государя.

Чернец - царский книгохранитель - с гордостью вспомнил о том, что еще Максим Грек при великом князе Василии, отце царя Ивана, "во многоразмышленном удивлении бысть о толиком множестве бесчисленного трудолюбного собрания и с клятвою изрече пред благочестивым государем, ибо и в Грецех толикое множество книг не сподобихся видети...".

Царь Иван Васильевич гневом страшным потрясен был, когда ему десять старцев рассказали, что по взятии Константинополя турками греки увезли свои книги в Рим, а там латыняне перевели их на свой язык, а самые книги, по словам старцев, "все огнем сожгома".

Нередко во дворец к царю ходил проживавший в Москве лютеранский пастор Илия. Он и поведал царю о той злосчастной, нигде не находимой книге "Азя-ибу-имах-лукат". И за что его Иван Васильевич таким почетом окружил?! Болтун, супостат, лютеранский поп-проходимец. Легко ему было говорить о той книге, - лучше бы он нашел ее да царю принес. А Ивану Васильевичу только скажи! Теперь он замучает всех, а его, Никифора, гляди, и батогами велит бить "за нерадивость"! Хитрый немец, как лиса, залез в доверие к государю. Так и вьется, словно рыба-вьюн. Да правда ли, что в той эфиопской книге о морях много писано и о мореходах? Может, и врет немец, а царь требует. В последнее время он любит читать книги о мореплавании. Недавно другого пастора этот лютеранин привел... какого-то Шеффера... Тот ему тоже наговорил разные "чюдесы" про заморские страны, про райских птиц, про корабли... Охаживают государя в угоду его слабостям...

"Как ни стараются печатник Висковатый и казначей, боярин Фуников, огородить царя от иноземцев, - нет тебе! Лезут, словно бесы. Один пастор взялся переводить "Ливиевы гистории" и "Цицеронову книгу", другой "Светониевы гистории о царях". Особенно угодил царю один католический поп, переведя на русский язык "Тацитовы гистории", "Книгу римских законов" и "Кодекс конституции императора Феодосия".

Иван Васильевич любил слушать чтение комедий Аристофана и "Энеиду" Вергилия.

Все эти рукописи писаны были на тонком пергаменте в золоченых досках. А присланы по просьбе царя германским императором.

"Господи! Господи! - чернец Никифор перекрестился. - Обо всем передумаешь, всё вспомнишь, когда тебе не спится, а все же: где найти эту проклятую эфиопскую книгу? Гнать надо в шею всех этих непрошеных советчиков. И без них бы книги перевели. Что, у Москвы своих толмачей нет? Есть! Да еще какие!

Вон дьяк Гусев не хуже немцев перевел "Пиндаровы стихи" и "Гелиотропы". Царь, когда читает эту книгу, отплевывается. Уж очень она бесстыдная, греховная. Однако он берет ее в свои покои часто. И царице не раз, говорят, читал. И смеялся над царицыным смущением".

"Буде тебе, инок Никифор, кости людям перемывать! Подумай-ка лучше: что ты теперь скажешь царю об эфиопской книге?" Вот уже утро брезжит, заря занимается; уже через узенькие башенные окна осветило золотые корешки книг; мыши угомонились в подполье; загудели колокола.

Чернец опустился на колени. Принялся долбить лбом деревянный пол. "Господи, отврати гнев батюшки государя от смиренного инока Никифора!"

В ту минуту, когда чернец, совершенно раскиснув, в неподвижности уткнулся лбом в шершавый пол и читал про себя молитву, в книгохранильницу вошел кто-то. Никифор сердито рванулся с места, вскочил, оглянулся: "Боже мой! Батюшка Иван Васильевич!"

Чернец пал ниц перед царем.

- Богомольный ты, видать... Добро! У бога милости много.

- Господом богом да пресветлым государем земля наша держится и человеки щасливы!.. - пролепетал Никифор. (Чернец знал, как польстить царю.)

Иван Васильевич рассмеялся:

- Мудро изрек. Не попусту, голова, сидишь у моих книг.

Иван Васильевич осмотрелся по сторонам. Первые лучи солнца легли на его лицо. Царь зажмурился, сказав:

- К весне, видать, время идет. Господь бог милостлив к нам.

Перекрестился.

- Вставай! Негоже чернецу-книжнику, будто щенку, перед царем пластаться. Дай принесенную мне в дар книгу каноников польских.

Никифор быстро отыскал ее в одном из шкафов. С глубоким поклоном подал царю.

Иван Васильевич сел на скамью, прочитал вслух по-польски начало книги и покачал головою:

- Блудословие! И здесь еллинское блудословие!.. Много соткано лжи о прошлых временах. Пишут страсти о покойниках и славословят живых. Всю старовечность русскую охаяли! Легкодумы! В непочитании предков ржавеют сердца, оголяется разум.

Царь усмехнулся:

- Придут времена: и царя Ивана будут... Ладно! Чего глаза таращишь? Сию книжицу я унесу с собой... Ну, а эфиопскую премудрость раздобыл ли?

Чернец упал на колени:

- Помилуй, великий государь! У того грека, что указал мне Висковатый, книги той не было.

Иван Васильевич нахмурился:

- Не давал ли ты слова мне, будто найдешь?..

- Давал, великий государь, прости окаянного!

В воздухе мелькнул посох царя. Сильный удар пришелся по самой спине чернеца.

- Коли не можешь, молчи! Всуе не болтай. Не угодничай! Книжица та нужна мне...

- Винюсь, батюшка наш, государь Иван Васильевич!

- Как часто слышу я: "винюсь", да "винюсь"!.. Вину сотворить легче, нежели служить царю правдою. Не был я рабом, но научился через вас ненавидеть ложь, бояться обмана. Кабы я был рабом, после того как я царь, а ты бы стал царем - смиреннее, правдивее, честнее меня ты бы не нашел раба!.. Давши слово, держись его безотступно. Да не будь легковерен. Не верь попусту.

Никифор со слезами в глазах слушал Ивана Васильевича, оборвав свой жалобный лепет.

Царь взял с собою книгу и хмурый, недовольный вышел из помещения Постельной казны.

XIV

В штаденовской корчме разливанное море. Не пьет только громадный пес, примостившийся в углу, близ стойки хозяина, да голый человек с деревянным крестом на груди. Глаза у пса слезливо-просительные, весь он - кожа да кости; дрожит, жмется к голому, словно выталкивает его из корчмы. Голый грязен, волосат; лицо, распухшее от пьянства; глаз почти не видно; временами пес облизывает плечо голому, заглядывает ему в лицо. На них никто не обращает внимания, разве только плюнут или выплеснут недопитое в их угол.

Землянка, выложенная внутри бревнами, и есть корчма. Снаружи большой бугор снега, а на верхушке его кол с зеленой тряпкой. Вместо трубы дыра. Невысокий плетень вокруг.

При слабом свете глиняной плошки, у длинного дощатого стола, бушуют хмельные питухи. Пьяный, потерявший образ человеческий, стрелецкий десятник Меркурий Невклюдов, стоя во весь рост и подняв чашу, восклицал:

- Что ти принесем, веселая корчма? Каждый человек различные дары тебе приносит со усердием своего сердца: поп и дьякон - скуфьи и шапки, однорядки... Чернецы - рясы, клобуки, свитки, все вещи келейные... Пушкари, стрельцы и сабельники саблю себе на шею готовят!..

Из мрака вдруг протянулась рука, дернула стрельца за полу кафтана.

- Буде! - рявкнул грубый, сиплый голос.

Стрелец лениво повернул голову:

- Ты кто?

- Наш нос не любит спрос... Не кивай, не моргай, - лучше вина подай!

- Живешь-то где? - не унимался стрелец.

- Против неба, на земле, в непокрытой улице. Вот где! Помилуй, дядя, не бранись, коли не по нраву пришелся.

- Вора помиловать - доброго погубить, - вот мой тебе сказ! огрызнулся стрелец.

Во всех углах послышалось хихиканье.

- Молчи, стрельче! В убытке не будешь. Знаю я вас... Лапти растеряли, по дворам искали, было шесть - нашли семь.

Взрыв хохота. Невидимым во мраке, но в изобилии набившимся в кабак питухам весьма понравились слова смельчака. Заинтересовались. Потребовали: "Выйди, человек, к свету, покажись".

Стали разглядывать: коренаст, бородат, глаза воровские, шрам на щеке; назвался бездомным странником, не знающим родства.

Никто ему не поверил, от этого стало еще веселее.

- Хлебни за князя Андрея Курбского!

Стрелец сунул свою чашу бездомному. Тот помолился, потом выпил, затряс бородой от удовольствия.

- Бог спасет, добрый воин. За кого ни пить, лишь бы пить. Я не задумчив, мал чином... Вон бояре... были, были и волком завыли, а князь Курбский орел у нас!

И вдруг, злорадно оскалив зубы, выпучив белки, прошептал стрельцу на ухо:

- Наш брат вором зовется, а кто боле бояр крадет? Вчерась еще троим головы смахнули. Слыхали ли?

Стрелец протер глаза, с удивлением посмотрел на него, погрозил кулаком:

- Мотри. Чужой бедой сыт не будешь!..

Из-за стойки послышался голос Генриха Штадена:

- Чужой беда?! Люблю слушать умной речь!

- Сиди, немчин! Ты знай - монеты считай, а мы пропивай. Токмо тем и дышим, што знать ничего не знаем и ведать не ведаем...

Штаден вздохнул с притворной обидой:

- Не понимаю! Русский слово не всякий понимаю...

Кто-то из угла тихо, с усмешкой сказал:

- Где ему корысть, - он живо поймет, а где нет корысти, там он не понимает. Знаем мы его. Ушами прядет да хвостом вертит, а говори, да оглядывайся... Сволочь!

Штаден прикинулся, будто не слышит, а сам подумал: "Стрелец Невклюдов... десятник... Не забыть бы. Пускай еще что-нибудь скажет. Да не мешает его напоить, да к себе зазвать".

- И-их, господи! И когда только война кончится... - вздохнул громко, с чувством, хмельной стрелец.

- Измучила война всех... Польза - воробьиный клюв! - поддакнул Штаден.

- Што народу-то сморили... господь ведает... А моря всё не видать!.. - усмехнулся Невклюдов, приняв от Штадена большую кружку браги.

- И не увидим!.. - многозначительно покачал головою Штаден.

- Всё во власти божией и государевой, - вдруг тоненьким, слащавым голоском, нараспев произнес голый, подобрав под себя ноги. - Обесхлебился народ. Обесхлебился!

- Ты уж там, лежебока, помалкивай, не гунди! - крикнул ему в ответ Невклюдов. - Вина, што ли, захотел?.. Н-на. Лакай, дьявол.

Голый проворно вскочил. Выхватив чашу с вином из рук стрельца, стал жадно пить.

- Фу! Дух какой от тя чижолый...

- Ба! Да что же это такое?

Сидевшие вблизи него питухи зашевелились, зажали носы. Пес тоже встрепенулся, стал на ноги, недовольно фыркая, отошел в сторону.

- Сами видите, братчики, живу честно, как малое дите. Прожил век ни за холщовый мех... Будто во сне... Меня не опасайтесь. Глядите на меня весь тут!

- Было бы на что глядеть. Отойди, кобель убогий! Фу, Фу!

Снаружи донесся шум. Послышался властный окрик, затем что-то щелкнуло, будто удар бича, и внезапно дверь распахнулась.

Василий и Григорий Грязные.