Что это он? Не нравится ему, что ли? Толстяк подошёл к чёрному столу и хлопнул по нему ладонью так, что он чуть не треснул:

— Эстэ эс негро!

Чего он в самом деле хочет? Но толстяк всё никак не мог успокоиться. Он подошёл к книжной полке, вытащил том Маршака в красном переплёте и сунул мне под самый нос.

— Эстэ эс рохо! — Он весело выпучил глаза и спросил: — Компрендо?

Я замотал головой:

— Но компрендо!

Тогда толстяк ударил себя кулаком в груды

— Я — Франциско! Компрендо?

— Да! — кивнул я. — Компрендо. Ты — Франциско! Толстяк обрадовался, выкатил глаза и показал на них пальцами:

— Охос! Комирендо?

— Компрендо. Глаза!

Франциско схватил себя за коричневые уши так, что они чуть не оторвались… Всё понятно! Глаза, уши. Он вдруг успокоился, хитро уставился на меня и, показывая на мои глаза, спросил:

— Это?

— Охос!

— Это? — Он показал на нос.

— Парис! — сказал я.

Франциско снова схватил том Маршака, захлопал красной обложкой.

— Эстэ рохо! — Он показал на свои красные губы. — И эстэ рохо, высунул язык, — эстэ рохо! Компрендо?

— Компрендо! Рохо — красное! — выпалил я и показал на красную майку Рослого. — И эстэ рохо!

Тут Франциско вдруг подскочил, как футбольный мяч, выбежал за дверь, и через минуту его голос уже гудел на палубе. Он что-то рассказывал, выпучив глаза, показывая на меня пальцем, а грузчики иронически улыбались: «Неправда!» Тогда Франциско прибежал в каюту, схватил меня за руку и потащил на палубу. Грузчики окружили нас. Франциско поискал вокруг себя, что бы мне показать. Потом ткнул на небо:

— Эстэ?

— Бланко! — выпалил я наугад.

Он показал на красный флаг на мачте.

— Рохо, — сказал я. Это я знал.

— Эстэ? — показал он на свои глаза.

— Охос.

Кубинцы изумлённо закачали головами, а Франциско хлопнул меня по плечу.

— Профессор! Гранд профессор!

Я засмеялся и хлопнул по плечу его.

— Это ты профессор. Ты меня учил.

Он выкатил могучую грудь, важно похлопал себя по ней и произнёс целую речь, из которой я понял, что он учитель, учит ниньос — маленьких детей, а летом помогает разгружать суда. И он сделал движение, словно взвалил на спину доску. Ведь из этих досок будут строить для его ниньос школы!

— И я — ниньо? — засмеялся я.

— Но, ту — профессор! Ту гранд профессор! Тебя надо наградить.

Тут Франциско схватился за голову, вспомнил про сомбреро, и мы снова пошли в каюту.

— Ты кушал пинью? — спросил меня Франциско.

— Нет, — ответил я. — Что за пинья?

Франциско довольно зажмурился, взял сомбреро и сказал:

— До завтра!

Полночи я простоял на вахте. А утром, едва проснулся, уловил ароматный, сочный запах.

— Твой кореш приходил, пинью принёс, — ухмыльнулся Рослый.

Я вскочил. На столе лежал свёрток. А из него, похожий на громадную кедровую шишку, выглядывал ананас. Сверху торчал зелёный чубчик острых листьев. Ананас-то я пробовал! Только не знал, что по-кубински он называется «пинья».

Вскоре в каюте появился Франциско. Он вытащил из кармана громадный нож, отсек одним взмахом чубчик, потом разрезал пинью на куски, выбрал самый большой и протянул мне. И мы принялись уписывать награду за мои профессорские успехи в учёбе.

КУДА ЕДЕТ НАШ ЛЕС

— В выходной посмотрите, куда едет ваш лес, посмотрите всю Гавану! — сказал нам Франциско и в воскресенье появился на пароходе в новой белой рубашке, в узких длинных туфлях.

Мы с Рослым надели белые костюмы. Франциско оглядел нас и хлопнул в ладоши:

— Муй, буэнос! Молодцы, ребята!

Мы спустились на причал. Франциско поговорил с шофёром, возившим из порта лес, мы взобрались на машину с досками и помчались вдоль набережной.

Справа ветерком дышал на нас океан. От горизонта к берегу катились белые лёгкие барашки. Слева до самого неба, сверкая окнами, поднимались небоскрёбы. Франциско обнимал нас за плечи и что-то напевал.

Мы проехали сквозь длинный тоннель, промчались мимо зенитной батареи и затормозили у красивого городка. Хорош городок! Дома, как разноцветные кубики, чистые дорожки, цветы и много всякой зелени. А посреди квартала большой двухэтажный дом.

— Моя новая школа! — сказал Франциско.

Только мы спрыгнули с машины, как сразу нас окружила толпа смуглых ребятишек.

— Руссо, руссо! — кричали они, хватая нас за руки, но Франциско потянул нас в школу. Он застучал каблуками по лестнице, побежал по коридору, распахивая дверь за дверью. Настоящий парад дверей устроил.

Заглянули мы в один класс, а там ребятишки снуют, садятся за новенькие столы, вертятся, каждый сучок разглядывают.

— Всем места хватит, — успокаивает их Франциско. — Всем.

Столы и скамейки пахли лесом — нашим, дальневосточным. Погладили мы столы, помахали ребятам и пошли вниз.

Вышли из школы, обошли её вокруг, видим — штабеля досок поднимаются.

Рослый мне говорит:

— Покажем им, на что ещё наш лес годится!

Взяли доску покрепче, положили её поперёк других, уселись по краям и давай качаться. Отталкиваемся, вверх подлетаем. А Рослый кричит:

— Выше, чтоб Москву видно было!

Тут и мальчишки по-нашему несколько досок положили и давай летать вверх-вниз. Глазёнки от страха закрывают, а сами смеются, кричат:

— Више! Више!

Отправились мы к автобусной остановке, оглядываемся, а сзади курчавые головы так и взлетают, так и взлетают. Мы довольны: и лес наш в дело идёт, и наше лесное веселье на Кубе пригодилось!

В АКВАРИУМЕ

— Бас! Бас! — закричал Франциско и припустил вперёд. К остановке подкатил голубой автобус, мы вскочили в него и уселись на свободные места.

— Куда едем? — спросил я у Рослого.

— А я знаю? — пожал он плечами. — Спроси у Франциско. Франциско прислушался к нашему разговору и, будто понимая по-русски, закивал головой.

— Аквариум! — закричал он на весь автобус. — Мучес пескадос! Много рыб! — и показал ладонью, как рыба прошивает воду.

На берегу океана показалось большое здание. На стенах были нарисованы рыбы. Мы догадались, что это аквариум, вышли из автобуса и направились к зданию.

Прошли мы во двор и словно оказались на дне весёлого моря. Дорожки морским песком посыпаны. Со всех сторон из-за стёкол глядят на нас удивлённо цветные рыбы. Непонятно, кто кого здесь рассматривает: мы их или они нас. Рты раскрывают, глаза выпучили, как толпа чудаков на базаре.

Остановился я, смотрю: прямо напротив меня пристали к стеклу две голубые рыбины с жёлтыми полосами, словно бы вырезанными из луны. Не рыбы, а попугаи! А вот к другому стеклу важно подплыла маленькая рыбёшка, надулась, стала круглой и распустила шипы, как ёжик. Франциско остановился возле неё, тоже надувает щёки, хохочет, пальцем тычет. Потом выкатил глаза и сделал страшное лицо. Рыба отвернулась и уплыла. Франциско потянул нас к другому стеклу. Из глубины прямо к нам приближалась акула. Она подошла, прислонила к стеклу страшную зубастую морду и вдруг юркнула в другой угол. Франциско забежал с обратной стороны и давай гнать её. Сквозь стекло кажется, что он вместе с акулой в воде, словно забрался прямо в аквариум. А Рослый с другого конца кричит:

— Братцы, сюда! Во какая! — и разводит руки.

В бассейне плавает акула-молот. Рыло у неё, как самый настоящий молоток, хоть сваи забивай! Нырнёт акула вниз и снова вверх рвётся. Выпрыгнуть хочет. Злится, поди. Людей вокруг много, а не ухватишь.

Рядом в водоёме дельфины носятся. Головы поднимают, вглядываются, потому что прямо за аквариумом берег океана. Видно, слышат они рокот, по вольной воде тоскуют. Мне их даже жаль стало. Дельфину простор нужен…

Хоть с океана и дул свежий ветер, жара наступила невыносимая. Пошли мы напиться. Подали нам в буфете апельсиновый сок, а в стаканы бросили глыбки льда. Плавают они в стакане, как айсберги. Сидим, через соломинку сок потягиваем, а Франциско уже опять нас торопит:

— Скорей! Гавана большая! Муй гранде! Всё посмотреть надо! — и радостно размахивает руками.

В ГАВАНСКОМ НЕБЕ

День перевалил на вторую половину, мы уже успели объездить, наверно, с пол-Гаваны, а Франциско вёз нас ещё к какой-то башне, с которой видно всю Гавану сразу.

По широким гранитным плитам мы прошли через площадь и остановились у ступеней огромной башни, как лилипуты у толстой подошвы великана. Вот и знакомая трибуна, с которой выступает Фидель. А рядом памятник большелобому человеку.

— Монумент Хосе Марти! Гранд революсионарио, гранд поэта! — с уважением произнёс Франциско. — Великий революционер, великий поэт!

Мы миновали трибуну, поднялись по ступеням и оказались в башне с высоченным потолком. Потом вошли в кабину лифта, пол вздрогнул, и мы почувствовали, что поднимаемся. Лифт, словно вздохнув, остановился.

Мы вышли наружу. Вокруг нас гудел ветер. Пронеслось и потёрлось боком о башню облако. За гранитным барьером балкона во все стороны разлеталась Гавана. Широкие плиты площади, по которой мы недавно шли, казались сверху маленькими квадратиками. Возле памятника Марти двигалось едва заметное пятнышко — часовой.

Вся Гавана волновалась, как яркое цветное море. По улицам лодочками плыли автобусы. Как многопалубные лайнеры, поднимались небоскрёбы. А за ними синело и катилось настоящее море.

Франциско радостно смотрел на нас и говорил:

— Теперь вы никогда не забудете Гавану!

Мы стояли тесной кучкой на самой высокой башне, словно на капитанском мостике. Шумел ветер, летели облака. И казалось, будто мы все вместе плывём на могучем лайнере. И называется он «Гавана».

МАРКА С ФИДЕЛЕМ КАСТРО

Назавтра я снова поехал в город. Надо достать для друга марку с Фиделем. Больной из-за марок! Придёшь из плавания, а он уже бежит навстречу: «Марки привёз?» Выложу ему во Владивостоке на стол — получай, радуйся!

Я сидел в автобусе и глядел, глядел. Со всех сторон весело кричала, сверкала и тараторила Гавана. Мальчишки с криком катили на тележках стеклянные банки с напитками. В них плавали куски арбузов, бананов, ананасов. Вода вкусно светилась. Газетчик-мулат размахивал пачкой газет и кричал:

— «Революсион»! «Революсион»!

Спрыгнул я у Капитолия. Подойдя к мальчишке в красной майке, который продавал воду, спросил, где можно купить марки. Мальчишка внимательно выслушал меня, развёл руками — не знаю, мол, — и стал уговаривать выпить воды. Я выпил стакан рефреско — холодной воды, а ко мне подбежал другой малыш с газетами в руках. Он тоже выпил стаканчик рефреско и потянул меня за рукав.

— Руссо! Эгей! Что тебе? Я объяснил.

— Это проблема, — сказал мальчишка, но, подумав, показал вниз по улице. — Там увидишь.

Ещё издали я заметил магазин, в витрине которого стоял большой портрет Фиделя. Фидель, словно живой, раскуривал сигару. Я вошёл в магазин. Со стен и полок тоже смотрели разные портреты. Но марок не было. Я очень огорчился, и это, наверно, было заметно, потому что продавщица подошла ко мне и спросила, что я ищу. Я взял бумагу, нарисовал на ней марку с зубчиками, Фиделя внутри, а рядом поставил вопросительный знак. Она поняла и закивала головой.

— Почта-телеграф, — сказала она и послала меня обратно, вверх по улице.

Пока я добрался до площади, весь взмок от жары. Зато почту узнал сразу: на крыше фигурка человека с крылышками на ногах, а внизу, над дверью, надпись: «Почтамт». «Ну всё, — подумал я, — теперь-то уж я без марки не уйду!»

Я не успел войти в здание: грохнул гром, рухнул дождь, и все бросились кто куда. Мальчишки с банками — под деревья, и я с ними. Разносчик газет накрылся газетой. А дождь бьёт так, что от газеты клочья летят. Всё забурлило, автобусы забрели по брюхо в воду, остановились. Вокруг реки бурлят. И молнии со всех сторон — хлоп, хлоп! Одна женщина туфельки сняла и под дерево. Хохочет. Лишь отряд милисианос шагает. Им прятаться не положено.

Стою под деревом и думаю: «Доберусь до почтамта, целый десяток марок куплю. Ни у кого во Владивостоке таких нет!»