Помня о горькой истории с Полем, Пэйган не решалась принять приглашение. Она не хотела больше связываться ни с какими иностранцами.

— Ничего не случится, если ты встретишься с ним внизу, в Большом зале, — уговаривали ее подруги. — Пэйган, ведь это же член королевской семьи, — добавила Кейт, пока они шли вслед за смуглым человеком в сторону «Империала».

Принц Абдулла, одетый в белоснежный лыжный костюм, сидел, выпрямившись на стуле и горя от нетерпения, в углу Большого зала. Внешне он чем-то напоминал ястреба: такие же расходящиеся в стороны, как крылья, густые брови, зоркий и цепкий взгляд, глаза человека, привыкшего к тому, чтобы ему повиновались. Не поворачивая головы, он одними только глазами следил за приближающимися девочками, потом встал и вежливо произнес:

— Очень рад, что вы пришли. Прекрасная погода сегодня, не правда ли? — Он говорил по-английски, проглатывая слова, но акцент чувствовался очень слабо.

Принц указал рукой на бархатные стулья вокруг стола. Девочки расселись, и некоторое время разговор шел только о погоде, гостинице и лыжах. Прямая, как шомпол, спина принца, его самоуверенное и почти грозное спокойствие подчеркивали принадлежность к королевскому роду, но как-то странно выглядели у восемнадцатилетнего парня. Пэйган подумала, что, наверное, и сам он лучше и увереннее чувствует себя верхом на арабском скакуне, нежели здесь, в гостинице, на этих старых, обитых зеленым бархатом стульях. Она перевела разговор на лошадей, и принц впервые за все время улыбнулся.

С этого момента двух других девочек для него как будто бы вовсе не существовало.

На этот раз Пэйган ушла от Абдуллы раньше обычного. Но направилась не к выходу из гостиницы, а поднялась на лифте на самый верхний этаж, потом пробежала по последней лестнице и подошла к комнате Ника, в которой успели уже побывать все четыре подруги. Ей повезло, Ник только что сменился с дежурства и был у себя. Она постучала, Ник открыл дверь. Он был в рубашке с короткими рукавами.

— Что, захотелось заглянуть и в трущобу? — холодно спросил он, когда Пэйган вместо приветствия потрепала его по щеке.

— Нет, просто любопытно, почему ты терпеть не можешь Абдуллу. Не думаешь же ты, что мы, все четыре, станем уделять все свое внимание только тебе одному. Особенно когда знаем, что тебя интересует одна лишь Джуди. — Пэйган уселась на кровать, и пружины под ней громко заскрипели. Нику разговор на эту тему явно не доставлял удовольствия.

— Ваша личная жизнь меня не касается.

— Тогда в чем дело, Ник? Что, у Абди уже есть какая-то другая девочка?

— Понятия не имею. И меня это в любом случае не интересует. К тому же даже если бы я что и знал, то тебе бы. не сказал… Но… мы вместе учились в школе, и я могу тебе поклясться, что эта скотина Абдулла — вовсе не то, чем он хочет казаться. Конечно, женщины считают его неотразимым. Да он и в самом деле красив.

— Ну не только в этом дело, — с улыбкой сказала Пэйган.. — Интересно и то, как он себя преподносит. Все эти телохранители, развевающиеся балахоны, свирепые черные усы и… э-э-э… всякие предосторожности. — Ей вдруг пришел в голову вопрос, есть ли у Абдуллы официальное разрешение на ношение оружия в Швейцарии. Наверное, он ездит с дипломатическим паспортом и может делать что ему заблагорассудится. Пэйган вздохнула. — Понять не могу, как это я до сих пор в него не влюбилась. Но вот почему-то не влюбилась. Он занятен, но я от него вовсе не без ума. Не то что ты от Джуди.

— Ну тогда тебе чертовски повезло, потому что Абдулла обращается с женщинами совсем не как джентльмен. Он ими просто пользуется. Я хочу сказать, что сами женщины его совершенно не интересуют. Он не обращал внимания ни на служанок, ни на сестер своих одноклассников, ни даже на их матерей.

— Ник, но не хочешь же ты сказать, что?..

— Я хочу сказать, что он как-то странно… утилитарен по отношению к женщинам. — Ник не мог найти нужных слов, чтобы показать, что по отношению к западным женщинам Абдулла был холодно-расчетлив. Он ими пользовался. Он у них учился. Но он занимался с ними любовью только для того, чтобы доказать свою власть над ними и свое превосходство над мужчинами из их собственного племени.

— Ник, он подозревает абсолютно каждого. Подозревает, что его как-то используют, что его могут убить, и во всем прочем, что только приходит в голову этим принцам, — возразила Пэйган, решившая, что в Нике заговорила самая обыкновенная ревность.

— Вот такое сочетание угрозы и способности очаровывать женщин и находят неотразимым, — расстроенно и с оттенком зависти произнес Ник.

— Должна ли я понять тебя так, что, с твоей точки зрения, Абди нарочно играет со мной в кошки-мышки? Что он просто хочет заставить меня страдать?

— Пэйган, забудь на минуту об этих дурацких любовных играх и послушай, что я тебе говорю.

Вы мне очень нравитесь, все четыре, и ты знаешь, как я отношусь к Джуди. Но я твой друг. Я бы никогда не стал никого из вас как-то использовать. А Абдулла делает именно это. У него нет уважения к людям, он не понимает, что такое благородство, и он… не джентльмен.

Пэйган откинула голову назад и расхохоталась.

— Ник, дорогой, — сказала она, — ты рассуждаешь, как старая тетушка! Скажи еще, что я должна носить трусики не из эластика, а из колючей проволоки!

Пригласит ли ее Абдулла на бал в День святого Валентина? Именно это больше всего волновало и Пэйган, и всю школу. Абдулла редко показывался на публике, особенно после того, как однажды в воскресенье он захотел покататься с Пэйган на санях и какой-то уличный фотограф заснял их во время этой прогулки. Негатив был немедленно продан журналу «Пари матч», и через сутки снимок появился в газетах всего мира.

Раз в два дня Пэйган стали доставлять целую охапку высоких красных роз. Визитной карточки в букете никогда не было. "Ты же говорила, что красные розы — это вульгарно», — поддела ее как-то Кейт, за что в нее немедленно была запущена подушка. После того как в школу привезли третью подобную вязанку, Пэйган вызвали в кабинет директора, и там ей было сказано, что она не должна впредь принимать эти букеты. Месье Шарден был необычайно возбужден и говорил очень взволнованно. В половине статей, посвященных светской хронике, в газетах всех стран Европы упоминалась его школа. Реклама была ему полезна, но выразить свое неодобрение он все же считал себя обязанным.

Через несколько дней, вечером, Пэйган снова вызвали в кабинет директора. Вернулась она оттуда в задумчивости.

— Что случилось? — спросила Кейт, лежавшая в это время на кровати, задрав ногу вверх, пока Максина красила ей ногти.

— Телефонный звонок.

— От кого? — телефонные звонки всегда были в школе событием особой важности.

— От Каспара, двоюродного брата. Он дипломат. Говорит, что прослышал о том, будто я часто встречаюсь с принцем Абдуллой, и звонит предупредить, что я должна вести себя в высшей степени осмотрительно. — Она нервно усмехнулась. — Каспар сказал также, что в Сидоне на женщин принято смотреть как на вещь, и если женщина осквернена, ее просто выбрасывают. Он говорит, что иногда их даже забивают камнями до смерти. Можете представить себе подобное?

— Черт возьми, Кейт, лежи спокойно, не дергайся, — сказала Максина.

Пэйган устроилась на соседней кровати.

— Я его спросила, какое отношение ко мне имеют, оскверненные арабские женщины?

— А старина Каспар заявил, что Абди вытолкнули к власти, когда он был еще очень мал, потому что его отец фанатично религиозен, слегка помешан и живет в полном уединении. Каспар говорит, что Абди не созрел для того, чтобы править страной в XX веке. И еще, что он становится очень опасен, когда думает, будто над ним смеются или его унижают. — Она усмехнулась. — Каспар долго убеждал меня, что в Абдулле живут одновременно как бы два человека: один, получивший европейское образование правитель, умеющий вести дипломатические переговоры с западными политиками, и другой, безжалостный и очень властный арабский вождь, слово которою — закон и который подчиняется только собственным животным инстинктам средневекового насильника.

Она сбросила с ног турецкие шлепанцы, запрыгнула на кровать к Кейт, уселась там, подвернув под себя ноги, и добавила скороговоркой как бы невзначай:

— Каспар сказал мне, что Абдулла обручен.

— Что?! — Максина так и застыла на месте. — С кем?

— С какой-то арабской принцессой, которой сейчас всего десять лет! Нет, вы себе это представляете?! Они должны пожениться, когда ей исполнится пятнадцать. — Пэйган старалась говорить как ни в чем не бывало, но голос у нее задрожал и сорвался, и она неуверенно произнесла: — Я рассмеялась, а Каспар рассердился и сказал, что позвонит маме.

В этот момент свет в комнате внезапно погас — его, как всегда, выключили из квартиры директора, — и через кружевные занавеси на окне в комнату полился поток лунного света. Максина отбросила простыни, соскочила с кровати, подбежала к Пэйган и обняла ее:

— Бедняжка, бедняжка ты моя! Он просто двуличный бабник, крыса противная, дерьмо!

— Если это правда, то это действительно какое-то средневековье! — воскликнула Кейт.

— Именно так и считает Каспар. Он говорит, что Абди — это не западный подросток из богатой семьи, который хочет казаться повидавшим мир человеком. Он скорее… безжалостный и очень властный вождь кочевников из пустыни. — Пэйган помолчала. — Наверное, именно это меня в нем больше всего и заинтересовало.

— Но ему же нельзя верить, — сказала Максина. — Хотя, с другой стороны, вообще нельзя доверять ни одному мужчине.

— Брось эти выкрутасы, — возразила Кейт. — Кому-то ведь доверять-то надо. Вот ты — кому могла бы довериться?

— Мы можем доверять друг другу, — без колебаний ответила Максина. Девочки уселись на кровать Кейт и под лунным светом торжественно поклялись друг другу в вечной дружбе.

— И в радости, и в горе! — неистово воскликнула Пэйган, потрясая над головой руками, как боксер, который все-таки выиграл решающую схватку.

— И в радости, и в горе, — усмехнулась Кейт, — Особенно в горе.

— В болезни и в грехе, — добавила Максина.

— Да, пожалуй, и в этом тоже, — задумчиво и серьезно сказала Кейт.

На следующее утро Пэйган вызвали с урока. Девочки в это время ломали головы над тем, что надеть на бал в День святого Валентина и как выжать из дома дополнительные деньги якобы для занятий вышиванием, а на самом деле на сигареты. «Все уроки в этой школе — один сплошной фарс», — сердито думала Кейт, продолжая тем временем, прикрываясь розовой промокашкой, выцарапывать маникюрными ножницами свои инициалы на деревянном столе, уже испещренном надписями. Над классом висело сонное оцепенение. Тишину нарушал только скрип мела по доске и доносившийся сверху звук старого расстроенного пианино. К тому же игравший постоянно фальшивил, доходил до одного и того же места, делал там одну и ту же ошибку и начинал сначала. От этих повторений и сбоев можно было сойти с ума.

Пэйган вернулась в класс с притворно-серьезным видом и, похихикивая, уселась на место.

— Зачем вызывали?

Услышав шепот, учительница сердито повернулась от доски к классу, но не успела заметить, как Пэйган деревянной линейкой, словно ракеткой, точно послала Кейт свернутый кусочек бумаги. Та не стала передавать ответную записку Пэйган, потому что клочки бумаги, которые перебрасывала подруга, никогда не требовали ответа. Пэйган посылала их только затем, чтобы ей самой было не так скучно сидеть на уроке. В данном случае ее записка гласила: «Добывала бальное платье, вот!»

Когда урок закончился, Пэйган подбежала к подружкам: ей не терпелось поделиться новостями.

— Звонила мама. Она очень взволнована и добивалась от меня обещания, что я не буду встречаться с Абдуллой наедине. Я спросила, не может ли она прислать мне что-нибудь приличное из одежды. Ее эта просьба ошарашила, но зато сбила с темы. А я объяснила, что Абдулла может пригласить меня на бал в Валентинов день. Мама отлично знает, что мне нечего надеть. Но я решила до биться наверняка, чтобы мне прислали бальное платье. Поэтому после разговора с мамой я позвонила деду и попросила его проследить за тем, чтобы к этому дню я получила соответствующее платье. Я ему даже намекнула, — тут Пэйган несколько смутилась, — что, если ничего не получу, Абдулла может раскошелиться на него и сам. Дед уверил, что будет счастлив купить мне платье. Но в обмен заставил меня пообещать, что я не стану принимать никаких подарков от Абди.

Несколько дней спустя посыльный доставил для Пэйган большую коричневую коробку. Она помчалась с этой коробкой прямо в школьную столовую, водрузила ее на один из пустых длинных столов, сорвала упаковку, запустила руки под хрустящие листы белой оберточной бумаги и вытащила нечто пышное, воздушное, как облако, и прекрасное — ворох бледно-серой материи, сверкавшей яркими алмазными блестками. Это было бальное платье из дома мод Нормана Хартнелла. Воротничок, сделанный в форме сердца, был целомудренно высоким, но все же не настолько, чтобы платье невозможно было надеть.

Вся школа, стоявшая вокруг и нетерпеливо ожидавшая чуда, испустила громкий вздох зависти.

Со своего очередного свидания с Абдуллой Пэйган пришла подавленная.

— Я спросила, действительно ли у него есть десятилетняя невеста. Он выглядел очень недовольным этим вопросом, задрал нос кверху и высокомерно заявил мне, что да, есть, что это вопрос исключительно только дипломатических отношений и что к нам это не имеет никакого отношения. Минут десять он держался как-то странно, потом ушел в спальню, чтобы позвонить по телефону. И — можете себе представить? — через двадцать минут раздается стук в дверь гостиной, входит один из этих мрачных охранников, а с ним низенький человечек из магазина Картье. Он вручает Абди какую-то коробочку и быстро, пятясь задом, выходит. Тогда Абди поворачивается ко мне и протягивает, эту малиновую бархатную коробочку, выложенную внутри белым атласом. Не коробочка, а мечта. А в ней сверкает божественнейшее бриллиантовое ожерелье. Если бы я не дала обещания деду, я бы не раздумывая приняла этот подарок. Прямо на месте. Но раз уж пообещала, пришлось сказать Абдулле, что я не могу от него ничего принять. По-моему, он не привык к тому, что люди могут отказываться от бриллиантовых ожерелий и вообще говорить ему «нет».

При каждом из четырех следующих свиданий, когда Пэйган приходила на чай в апартаменты принца Абдуллы, тот пытался подарить ей какое-нибудь украшение, и на свет всякий раз извлекалась малиновая бархатная коробочка. Но Пэйган неизменно отказывалась не только взять, но хотя бы примерить и изумрудные серьги, и золотую тиару, сделанную в форме венка из маленьких березовых листочков, и украшенный аквамаринами браслет, и огромное кольцо, вырезанное из цельного неотшлифованного сапфира. Единственным подарком, который все же приняла Пэйган, был старинный плащ-подона для верховой езды, которым пользовался еще дед Абдуллы. Принц вытянул из Пэйган обещание, что она наденет этот плащ на бал — обещание, которое стало своего рода компенсацией за отвергнутые ею подарки. Пэйган вовсе не хотела надевать на бал старую вонючую попону какой-то арабской лошади. Но, подумала она, можно будет оставить ее в школьном автобусе, который привезет их на бал в «Империале».

Назавтра вечером снова были танцы. На этот раз они проходили в здании городской ратуши. Девочки из «Иронделли», обутые в тяжелые неуклюжие сапоги «а-ля лыжные ботинки» и в твидовых пальто, накинутых на длинные вечерние платья, с веревочными сумочками, в которых лежали туфли для танцев, забрались в зеленый школьный автобус. Преподавательница, как обычно, пересчитала их по головам. Точно так же она пересчитает их и потом, после танцев, когда они снова соберутся в автобусе, чтобы ехать назад в школу.

Пэйган уговорила Максину одолжить ей бледно-голубое платье из тафты, то, что от Кристиана Диора. Правда, на ней не застегивалась до конца «молния» на платье, и из-за этого пришлось надевать еще и коротенькую безрукавку сверху. Максина подвернула на пару дюймов подол платья так, чтобы оно доставало Пэйган до лодыжек. Кружась в танце по залу под музыку цыганского оркестра, Пэйган вдруг почувствовала, что ее хлопает по плечу один из телохранителей Абдуллы, явно неуютно чувствовавший себя в вечернем костюме европейского образца, который был ему велик по меньшей мере на два размера.

— Мой хозяин, Его Королевское Высочество принц Абдулла, желает танцевать с вами, — сказал охранник.

— Ему придется подождать, — ответил студент-датчанин, танцевавший с Пэйган, и, сильнее обняв ее, снова повел в танце. Телохранитель сделал полшага вперед, и студент-датчанин мгновенно оказался распростертым на полу.

Пэйган возмущенно обернулась и увидела стоявшего в дверях Абдуллу. Медленно, с легкой улыбкой она подошла к нему, влекомая железной рукой охранника, подталкивавшего ее в спину. Продолжая улыбаться, она произнесла:

— Пусть Ваше Королевское Высочество соблаговолит приказать своим головорезам никогда впредь ко мне не прикасаться. И запомните: я не принадлежу к числу ваших подданных. Я не ваша собственность, и я буду танцевать с тем, с кем пожелаю.

И тут же, сбросив всякую надменность и высокомерие, тихо спросила его:

— Абди, зачем тебе понадобилось унижать Ганса и привлекать всеобщее внимание ко мне?

Абдулла помолчал немного, а потом чопорно ответил:

— Крайне сожалею. Мой слуга перестарался.

— Перестань изъясняться, как раджа из учебника, — рассердилась Пэйган. — Разумеется, я хочу быть с тобой, но нельзя помыкать людьми как тебе заблагорассудится и при этом еще ожидать, чтобы они тебя любили. Терпеть не могу, когда ты начинаешь проявлять себя как деспот. Это всего лишь самые обычные танцы, и если не хочешь вести себя здесь с другими как обычный человек, так незачем было и приходить. — И ехидно добавила: — Надеюсь, своей десятилетней невестой ты так не командуешь.

Рот у Абдуллы вытянулся в тоненькую ниточку, глаза яростно засверкали. В какую-то минуту Пэйган даже показалось, что он вот-вот ее ударит. Но вместо этого он обнял ее, и они молча начали танцевать. Абдулла не заметил, как у него за спиной Пэйган послала воздушный поцелуй Гансу, который в ответ скорчил ей рожу.

Внезапно Пэйган почувствовала, что стоит ей коснуться мускулистого тела Абдуллы, как вся она начинает дрожать. Здесь, в толпе танцующих, она ощутила его физически, чего никогда не бывало, когда они оставались наедине в его номере. Чувствуя рядом, у себя на шее, его теплое дыхание, а потом и то, как кончик его языка прикоснулся к шее, эротично и возбуждающе, Пэйган испытывала прилив незнакомого ей безрассудства.

Всю оставшуюся часть вечера Пэйган кружилась в танцах, как в каком-то эротическом трансе. Когда близилась полночь и танцы должны были уже закончиться, Абдулла посмотрел ей прямо в глаза и с особым выражением произнес:

— Поедем со мной, я покажу тебе, что такое любовь. Ты испытаешь такие чувства, каких не знала никогда раньше.

— М-м-м-м-м… — вздохнула Пэйган, чувствуя, как его рука нежно поглаживает ее сзади по шее. — Почему это ты так уверен?

— Потому что, когда мне было шестнадцать лет, я провел три недели в Каире, у хакима Хаира аль-Саада. Он учил меня, как заниматься любовью так, чтобы думать только о твоем удовольствии.

— Ты учился любви? Три недели? Учил ее так, как учат географию? — Пэйган была одновременно и потрясена, и удивлена, и заинтригована. Ей страшно хотелось спросить, что именно он учил и как его учили. Там были настоящие живые женщины или тоже мел с доской, как в школе, давали ли им домашние задания и, вообще, похоже это было на обычную школу или нет? Но она смогла я выжать из себя единственное слово: «Как?»

Он легонько куснул ее за мочку уха и прошептал:

— Поехали со мной в «Империал», и я покажу тебе как.

Пэйган, как завороженная, не могла отвести взгляда от его самоуверенных черных глаз. Она послушно двинулась вслед за Абдуллой к выходу. Но по дороге вспомнила о разговорах с двоюродным братом и с мамой, о десятилетней невесте и о головорезах, остановилась и с сожалением в голосе сказала:

— Я не могу, Абди, я действительно не могу.

Видишь, учительница нам уже всем машет, чтобы мы собирались.

Горя вожделением, Абдулла притянул ее к себе. Пэйган старалась вырваться.

— Чего же ты ждешь от мужчины? — прорычал он. — Вначале, ты меня возбуждаешь, а потом норовишь улизнуть. В моей стране мы называем таких женщин очень скверным словом.

— В моей тоже, — ответила Пэйган и потом, не удержавшись, добавила: — Но ты же ведь помолвлен, верно?

Черные, глаза Абдуллы снова засверкали, но учительница уже звала Пэйган: она торопилась попасть домой, и ей безразлично было, принц там или не принц задерживает одну из ее воспитанниц. Абдулла снова притянул к себе Пэйган, прижал ее, и она почувствовала его вожделение. Потом, оттолкнув ее, Абдулла резко повернулся на каблуках и вышел.

Вечером накануне Дня святого Валентина и бала Кейт, рассерженная, ворвалась в спальню:

— Пэйган, грязнуля, ты не помыла за собой панну. Там по всей ванне грязный ободок.

— Но ведь ванна создана для того, чтобы мыться самому, — искренне удивилась Пэйган. — Разве ванны моют?

— До сих пор ты этого никогда не делала, но впредь придется, — ответила Кейт. — Ты самая большая грязнуля во всей школе.

— О rage, о desespoir[27], — завопила Пэйган и запустила в Кейт истрепанной тетрадью. — Вы .мне обе уже надоели до чертиков. Кейт вечно только ругает меня, а Максина никогда не выполняет своих обещаний.

— Я всегда выполняю свои обещания, дубина.

— Ты обещала одолжить мне десять франков.

— Дерьмо, а почему бы тебе не попросить эти десять франков у своего богатенького принца? Ему легче на них разориться, чем мне.

— Только потому, что ты тратишь все деньги на диету. Хочешь похудеть и быть тощенькой для своего кретина-лыжника, которого, кстати, лыжи интересуют куда больше, чем ты! — Пэйган набросилась на Максину и принялась тузить ее кулаками.

— Ах ты дерьмо, дубина стоеросовая! На передок слаба, подстилка!

— Хватит обзываться, да еще такими словами! — прикрикнула на них Кейт. — Сестра-хозяйка и так считает всю школу сборищем лесбиянок. Перестаньте ссориться, пожалуйста! Слушать не могу! Пэйган не хотела сказать ничего плохого о Пьере. Конечно же, он тебя любит, правда.

— Разумеется, любит. Уж я-то это знаю. Потому что убедилась, — с гордостью произнесла Максина, накручивая волосы на бигуди, сделанные из свернутых в трубочку кусочков туалетной бумаги. — Особенно из-за того, что чувствуешь потом: вначале как будто все вокруг озаряется золотым салютом, а потом его огни медленно-медленно гаснут.