Без прибауточек, но со значительной улыбочкой столичный гость извлек из кармана нечто завернутое в носовой платок, развернул, явив взорам футляр из коричневого кожзаменителя, а уж из него достал серебряный портсигар и положил перед Смолиным с гордым, триумфальным, чванливым видом сорвавшего нешуточный банк игрока – этакий лейб-гвардеец, завернувший перекинуться в картишки в деревенский трактирчик, где более серебряного рублишки отродясь не ставили, и с превеликой помпою выложивший на грязную столешницу, отроду не знавшую скатерти, пригоршню золотых империалов…

– Интересно, – повторил Смолин, вертя в руках портсигар, но пока что не открывая. – Что же мы тут имеем… Имеем мы тут не самый заковыристый сюжет – человек единоборствует с… пожалуй, это все же не тигр, а барс какой-нибудь, а? Уж не Мцыри ли? Ну, что я вам скажу, Максим… Портсигарчики такие у меня в магазине лежат самое большее баксов по пятьсот… Да и то для постоянных и хороших клиентов – скидка.

– Такие? – Максим смотрел на него именно тем взглядом, какого в данной ситуации следовало ожидать: несказанное превосходство белого сахиба над дикарями. – Да уж вряд ли… Вы на клеймо посмотрите…

Открыв портсигар, Смолин небрежно кинул взгляд… и старательно изобразил, будто остолбенел от несказанного изумления. Выждав некоторое время – притворившись, будто у него в зобу дыханье сперло, – едва ли не пролепетал:

– Хотите сказать… Фаберже?

– Хочу сказать, – триумфально возвестил Максим. – Карл Фаберже, поставщик двора его императорского величества… Вещичка для «Сотби».

– Ни черта не понимаю, – протянул Смолин с видом законченного деревенского вахлака. – Что ж вы такую ценность в Москву не повезли продавать?

– Ох, Василий Яковлевич, как вы безмятежно на жизнь смотрите… Ну понятно, у вас таких тонкостей не знают… Я, да будет вам известно, надежных ходов в антикварный бизнес не имею. А без них в столице продавать такую вещь – дело рискованное. Хорошо еще, если заплатят пустячок – а могут и по затылку в переулке приложить…

– Да неужели? – притворно изумился Смолин.

– Будьте уверены…

– Черт знает что. У нас тут гораздо спокойнее все же…

– Вот то-то и оно, – сказал москвич с той же покровительственной развальцой. – А поэтому мне гораздо проще и спокойнее продать вещичку здесь за умеренную цену, чем рисковать в столице. Я же не торговец, случайно в руки попало…

– Это как? – с видом полного простодушия поинтересовался Смолин.

И выслушал занятную историю про дядю во Владивостоке, про фамильные реликвии, принадлежавшие той ветви Максимова рода, что отпочковалась еще при царе на Дальний Восток в лице капитана второго ранга с некоего броненосца, про нежелание дяди возиться с презренной торговлей (интеллигент, доктор наук, морской биолог)…

История, в общем, была вполне убедительная, изобиловала деталями, позволявшими с ходу определить, что сей молодой человек и книжки кое-какие почитывает, и в истории императорской России нахватан. Самое смешное – что иные подобные истории и в самом деле оказывались чистейшей правдой: вроде этюда Рубенса в захолустном райцентре, подлинного подстаканника Фаберже, принесенного в «Эльдорадо» не знающей ему настоящей цены бабусей-пенсионеркой… Да мало ли… Масса интересных, стопроцентно подлинных вещичек до сих пор всплывает там и сям на необъятных все еще просторах России-матушки. Так что рассказанная Максимом история при других обстоятельствах могла бы и прокатить… не будь кое-каких решительно опошляющих ее подробностей.

– Начинаю понимать, – сказал Смолин. – Японские мечи дедушка вашего дяди прихватил в сорок пятом в Маньчжурии…

– Только не дедушка, а отец.

– Ну, это детали… Главное, я правильно угадал.

– Ну да. Вот откуда шашка, я вам точно не скажу, она у них в доме валялась испокон веков…

– Черт знает что… – протянул Смолин, завороженно созерцая клеймо внутри портсигара. – Надо же, какая вещица…

– Бывает, – спокойно сказал Максим, лучась самодовольством и уверенностью в себе. – Я тут пролистал местную газетку… у вас в какой-то развалюхе нашли чернильницу Санкт-Петербургского охранного отделения…

– Быть не может! – изумился Смолин.

– Точно!

– А мы-то тут сидим, как в берлоге, ничего не знаем, что под самым носом творится… – сказал Смолин, старательно избегая иронии в голосе, для которой было еще не время. – Ну хорошо, это лирика, перейдем к грубой прозе… Что же вы хотите, Максим, за эти уникумы?

– Портсигар – десять штук евро. Нормально, по-моему. Вы же антикварщик, вы-то его сможете со временем продать и подороже.

– Пожалуй… А баксы, значит, не берете?

– Ну, если только по курсу… Ненадежен нынче бакс.

– Да, засада какая-то… – озабоченно сказал Смолин. – А клиночки?

– Ну, если все три… За пятерку.

– Евро, конечно?

– Да уж конечно…

– Соблазнительно, черт… – сказал Смолин. – А времени насчет подумать – никак?

– Ну, это ж бизнес, Василий Яковлевич, – улыбнулся Максим открыто и честно. – Вы в этом городе не один антиквар, я уже, признаюсь откровенно, еще два предложения имею… Решайтесь. Или как?

– Заманчиво… – повторил Смолин. – Деньги, в общем, найдутся… А вот как насчет подлинности?

– Василий Яковлевич! – воззвал Максим с неприкрытой укоризной. – Да это ж сразу видно! Это ж на поверхности! Да такая сделка раз в жизни бывает…

Ах, как честно он таращился! Как был чист, наивен, открыт и белоснежно-пушист! Даже неловко было оскорблять тенью подозрений столь порядочного и обаятельного молодого человека…

– А! – с ухарским видом махнул рукой Смолин. – Действительно, раз в жизни такое бывает… Но у меня только долларами…

– Нет проблем! – просиявший Максим проворно извлек плосконький калькулятор, моментально произвел нехитрые вычисления и показал Смолину узенький экранчик с рядком черных цифирок. – По курсу, мне лишнего не надо…

– Голуба моя, – повернулся Смолин к Шварцу. – Мы тут будем деньги считать, а ты пока что Ашотиком займись, он наверняка заждался…

– Понял, – с бесстрастным видом кивнул Шварц и проворно улетучился за дверь.

Вздыхая, кряхтя, мотая головой, Смолин открыл сейф, извлек пачку портретов покойных президентов и принялся их сосредоточенно считать. Закончив, придвинул к Максиму горку бумажек:

– Пересчитывать будете?

– Да ладно, я смотрел, когда вы считали…

– А то для порядка…

– Нет, все путем…

Вот теперь в нем стала ощущаться некоторая торопливость – нервишек не хватило играть до конца открытость, бесстрастие, наивную честность и прочую романтическую лабуду. Нет еще у сопляка должного навыка – ох, не играет он в покер, точно…

Тщательно упаковав денежки в свою барсетку, Максим с той же проступавшей суетливостью сказал быстро:

– Приятно было встретиться. Если что, я теперь всегда к вам…

И повернулся к двери. Глянув через его плечо на Кота Ученого, Смолин опустил веки и чуть заметно кивнул. Хижняк, явно истомившийся бездельем, словно бы невзначай оказался на пути устремившегося прочь с добычей волчонка позорного, словно небрежно сделал отточенно-плавное движение…

Черт его знает, как оно получилось, но москвич спиной вперед полетел к столу – где его аккуратненько принял вскочивший Смолин, уронил на стул, прихватил за глотку согнутой рукой и сказал совершенно другим тоном:

– Куда поскакал, козлик? Толковище только начинается, так что не егози…

Отеческого вразумления ради, он свободной левой чувствительно приложив юноше по почкам классическим «крюком», развернул физиономией к столу вместе с жалобно затрещавшим ветхим стулом. Отняв руку от глотки, сказал на ухо тихо, но веско: – Будешь дергаться, мудак, без яиц останешься… Понял?

Стукнула дверь – за спиной сидящего обозначился Шварц во всей своей нехилой комплекции, сообщил с гнусной ухмылочкой:

– Ашотик в полной боевой готовности…

– Василий Яковлевич! – воззвал Максим в тщетных попытках обрести прежнюю уверенность и безукоризненный вид честнейшего на свете человека. – Что за шутки идиотские!

Смолин мигнул Шварцу – и тот наградил сидящего смачным подзатыльником, отчего тот моментально заткнулся, скукожился, уже понимая, что все пошло наперекосяк и дело принимает самый нехороший оборот…

Постукивая по столу портсигаром, Смолин сказал наставительно, с расстановочкой:

– Ты знаешь, козлик, нас давно уже не злят всерьез субъекты вроде тебя – они нас давненько уж смешат, и не более того. Ма-ас-ковский пустой ба-амбук… – протянул он, гнусавя. – Именно что смешат. Мозгов у вас, ребятишки – ни хрена. До сих пор полагаете, что за Уралом живут туземцы, которые слезают с деревьев, едва их поманить блестящими бусиками, и отдают за бусики золотые самородки и неограненные алмазы… Молчать, паскуда! – прикрикнул он, увидев игру мимики на лице парня. – Говорить будешь, когда я разрешу. А если хрюкнешь без позволения, этот симпатичный парнишка у тебя за спиной опять по башке вмажет, так, что немногочисленные твои извилины распрямятся… – он усмехнулся без издевки, весело, широко. – Ребятки, ну пора ж умнеть… Лично я вообще не знаю на российских просторах такого места, где б меняли золото на бусики… А уж я всякое повидал… Ну, вякни пару слов, разрешаю…

– Да что вы в самом деле… Так же нечестно…

– Сука драная, – сказал Смолин, нехорошо усмехаясь. – Пидер гаденький… А подсовывать мне фуфло за бешеные бабки – честно?

– Какое фуфло?

– Сам знаешь, – сказал Смолин. Времени у него было много, и он мог себе позволить долгое развлечение. – Вот насчет шашечки, – он мимолетно коснулся эфеса, – ничего плохого сказать не могу. Шашка, как вы изволили выразиться, царских времен, тут уж не поспоришь и не опошлишь. Две штуки евро она, конечно, не стоит, обтерханная… но штук за пятьдесят рублями я бы ее продал хоть завтра – а за сороковник и вовсе через пару часов. Но что касается всего остального – перед нами полное и законченное фуфло. Оба «японца» – новоделы, копии, японцы их начали продавать еще двадцать лет назад, именно как копии, не выдавая за оригиналы, боже упаси… Ты, придурок, даже не пробовал прибор состарить – позолоченная латунь, классические копии, блестит, как у кота яйца… Я в своей жизни повидал столько настоящих, что ошибки быть не может. Вон там, на полке, – он небрежно ткнул большим пальцем через плечо, – как раз и стоит японский каталог, цветной, роскошный, цены прошлого года четко обозначены… Мне его лень доставать, ты уж поверь на слово, выблядок драный… – Смолин хохотнул. – Что понурился? Грустно тебе, корявенький? Погоди, загрустишь посильнее…

Теперь – о Фабере, сиречь господине Фаберже, поставщике двора и все такое прочее… Этот портсигарчик, сляпанный в двадцатых годах двадцатого века, в прошлой жизни как раз и носил соответствующее клеймо. И купил ты его, декадент, за девять тысяч рублей в магазине «Раритет», у господина Тарабрина по кличке «Врубель» – свои люди эту кличку произносят раздельно: не фамилия художника, а – «В рубель». Что, скажу тебе по секрету, обозначает не самый тяжелый вес означенного господина в шантарской антикварке. А Врубелю его толкнул за шесть тысяч Миша из Барнаула… Держал я этот портсигарчик в руках, когда клеймо на нем было старое, как нельзя более соответствующее истинному возрасту… Ну вот. А потом Врубель тебя сводил к Виктору Пантелеевичу по прозвищу Маэстро, каковой с присущим ему искусством изобразил на месте старых чекух новые, фаберовские… Я что-то неправильно излагаю? Ты скажи, ежели я в чем ошибся… Молчишь? Молчишь, падло, что ж тебе сказать-то в этой хреновой ситуации…

– Нет, если так, возьмите…

Попытка парнишечки вынуть из внутреннего кармана легкой куртки неправедно полученные денежки была мгновенно пресечена Шварцем, врезавшим ребром ладони меж шеей и плечом. Кот Ученый, заскучавший, должно быть, из-за совершеннейшего своего неучастия в событиях, предложил мягким интеллигентным тоном:

– Ну что, кончаем с гуманизмом и начинаем пинать всерьез?

– Друг мой, я вами удручен, – сказал Смолин. – Зачем же пинать живого человека, что за садизм… Итак. Откуда ты взял свое фуфло, мы уже выяснили. Теперь побежим вприпрыжку по твоим странствиям в поисках халявной денежки… Портсигарчик этот ты пытался сдать в Новониколаевске – Витальичу в «Золотую пещеру» и Коле Кабанову, вольному стрелку, но они, будучи людьми с некоторым житейским опытом, тебя отшили. Тогда ты дернул в Томск, обошел все три тамошних точки, но опять-таки не встретил желания отдать настоящие деньги за фуфло. Вот и подался к нам, гастролер долбаный… Ладно, – сказал он с видом величайшей скуки. – Это уже становится скучным и неинтересным… Запускайте Ашотика, что ли…

Скалясь и цинично похохатывая, Шварц распахнул дверь на всю ширину и рявкнул:

– Ашот Гамлетович, вас просят!

В дверях возник… Точнее, громоздился… Короче говоря, подходящее слово подобрать было трудновато. Ашотик занимал своей громадною фигурой весь дверной проем, отнюдь не узкий и не низкий, касаясь макушкой притолоки, а косяка – плечами. Телосложением он более всего напоминал поставленный на попа микроавтобус и одет был без особых претензий на элегантность: в потертые тренировочные штаны и распахнутый белый халат, открывавший необъятное пузо, а также могучую грудь, заросшую черным волосом. Из особых примет у него имелись золотая цепь на бычьей шее, весом этак около килограмма, и пара золотых перстней, тоже сработанных без излишней мелочности. Картина была впечатляющая.

– Баре дзевс! – прогудел великан.

– Баре дзевс, Ашотик! – сказал Смолин приветливо. – Заходи, не смущайся…

– Ково виибат?

– А вот тебе милая девочка, – сказал Смолин, кивая на обомлевшего москвича. – Вот это нехорошее создание пыталось нас, убогих, кинуть на приличные деньги, но было разоблачено… Что ж еще с ним сделать-то?

– Ибат, канэчно! – пробасил Ашотик, надвигаясь. – Ах, какой красывый девичка, я тарчу! Сама штанышки снымеш, милая, или тэбэ памоч?

Судя по реакции, заезжий жулик никакой любви к подобным развлечениям не испытывал: он отпрыгнул к стене, вжался в нее так, словно надеялся проломить, и заорал:

– Вы что, охренели?

– Ничего-ничего, – сказал Смолин, ухмыляясь. – Мы ж не звери и в правовом государстве живем… Потом покажем тебе дорожку до РОВД, и ты там сможешь невозбранно подать заявление о том, что с тобой совершили акт мужеложства самым насильственным образом. У Ашотика все равно железная справка из «дурки», недельку там покантуется, а потом мы его выкупим, в который раз. А вот тебе придется следакам по десять раз повторять, как именно тебя ставили и что именно проделывали… Ну ладно. Соловья баснями не кормят. Давай, Ашотик, побалуй с девочкой, а мы посмотрим…

– Ва! – с большим воодушевлением воскликнул Ашотик, звучно похлопывая себя по пузу. – Хады суда, моя сладэнькая, Ашот Гамлэтович тэбя савсем не болно апрыходует…

Он ловко сцапал москвича с неожиданным для столь великанской фигуры проворством и вмиг легонько придушил, едва тот нацелился орать. Припечатал физиономией к столу, похлопал пониже спины, ласково приговаривая:

– Тэбэ понравытся, солнышко…

Его жертва, все еще тщетно пытаясь вырываться, издавала звуки, больше всего напоминавшие щенячий скулеж. Когда ситуация для некоторых ее участников – точнее, одного-единственного – исполнилась законченного драматизма, Смолин легонько хлопнул в ладоши:

– Стоп, снято, всем спасибо…

Отпустив незадачливого афериста, Ашотик напоследок еще раз ласково похлопал его по попке, хохотнул и удалился в сопровождении Шварца. Милейший был человек (без малейшей тяги к педерастии), работал шеф-поваром в армянском кафе напротив и добрым соседям охотно оказывал подобные услуги за смешные деньги – поскольку к тому же, как давно выяснилось, всю жизнь мечтал играть на сцене, да как-то не сложилось…

Смолин сел за стол и брезгливо сказал:

– Ладно, не хлюпай, чадушко. Пошутить нельзя?

Москвич, все еще легонько сотрясаясь от нешуточного испуга, таращился на него с лютой, бессильной злобой, но вякнуть хоть словечко, разумеется, опасался.

– Можно все это провернуть и по-другому, – хладнокровно продолжал Смолин. – Тебе не приходило в дурную башку, что номера купюр могли быть переписаны? Тогда процедура и вовсе становится культурнейшей, цивилизованнейшей – строчим заяву в РОВД, сдаем тебя, козла, экспертиза в два счета устанавливает, что Фабер и оба японца липовые – и светит тебе веселая статья касаемо торговли заведомыми фальшаками. А учитывая, что казацкая шашечка настоящая, приплюсовывается еще и торговля холодным оружием. Чистейшее дело получится, согласись. Вряд ли у тебя найдутся бабки высвистывать столичных звезд вроде Резака и Падлы, так что куковать тебе, придурок, на сибирской зоне от звонка до звонка… Мы люди не злые, мы тебе обязательно дачку пошлем с пряниками и вазелином – у нас на зонах любят из московских Манек делать…

Он закурил, спокойно пуская кольца к потолку. Посмотрел на окончательно растоптанного оппонента и сказал почти равнодушно:

– Ладно, делу время, а потехе час… Выкладывай бабки, ублюдок, и сматывайся. Твое счастье, что некогда с тобой разбираться по полной, да и руки пачкать неохота… И запомни себе намертво, придурок жизни, что дикарей в Сибири не водится. Здесь тебя самого разведут, пискнуть не успеешь…

Еще не веря, что так легко отделался, незадачливый обладатель блестящих бусиков принялся выкладывать деньги на стол – а когда он закончил, недоверчивый Кот Ученый подошел и вывернул ему карманы.

– Пшел вон, – сказал Смолин.

– А…

– Вещички тебе? – ласково улыбнулся Смолин. – Ах ты ж сука наглая… Вали отсюда, пидер непроткнутый, пока я сердиться не начал всерьез! Ну?

– Салфет вашей милости, – сказал с грациозным поклоном Кот Ученый, распахивая настежь ведущую на улицу дверь.

И, когда парнишечка кинулся мимо него к свободе, от души влепил хорошего пинка. Москвич едва не приземлился на четыре точки, но устоял и вприпрыжку припустил за угол.

– Черт знает что, – удрученно сказал Смолин. – Кто нам идет на смену? Молодежь совершенно утеряла фантазию и артистизм, пытается срубить лавэ дуриком… Куда мир катится?

– Интеллигентно выражаясь, полная жопа, – философски поддакнул Кот Ученый. – Мельчает новое поколение…

Смолин осмотрел трофеи. Приходилось удовлетворенно признать, что они остались в выигрыше: кроме морального удовлетворения, получили и безусловное материальное. Шашку можно продать хоть завтра… а остальные вещички тоже можно со временем пристроить, только гораздо изящнее, нежели это пытался сделать только что вышвырнутый дурачок.

– Ну ладно, – сказал он, вставая. – Остаетесь на хозяйстве, а я поеду вести дипломатические переговоры… Да, вот что. Ты Кащеевы бумаги разбираешь?